«Мы жили в эпоху необычайную…» Воспоминания

По арифметике я обнаружила полное незнание таблицы умножения, но задачку на все четыре действия решила довольно быстро. По русскому языку ответила, наконец, свою «Жужу, кудрявую болонку» и даже написала часть басни без ошибок. Получила 12 баллов. По-французски прочла отрывок легкого текста и перевела. Но, когда француженка спросила, указывая на мой фартук, я никак не могла вспомнить. «Le tablier», — улыбаясь напомнила учительница и поставила 12 баллов.,

Я была довольна, что все кончилось, и старшая сестра сказала успокоительно: «Наверное, примут». Действительно, приняли. Так же, как и мою подругу. Но почему-то, узнав, что мы очень дружны и непременно хотим в одно отделение, нас разлучили, развели по разным отделениям (их было два параллельных), и мы отводили душу только во время перемен.

С девочками из своего отделения я сходилась как-то туго. Аристократическая часть класса — дочери морских офицеров и прочие — держались обособленно. Некоторые были неинтересны и глуповаты. В общем, спаянного коллектива не было, и я держалась одиночкой. Училась хорошо. И скоро стала первой ученицей.

Но основное мое состояние все то время, что я училась в этой казенной гимназии Мариинского ведомства, было состояние чрезвычайной скуки и апатии. Как только я входила в здание гимназии, чистое, серое, скучное, меня охватывали необычайная скука и апатия. Мне не хотелось ни бегать, ни думать — точно я принимала какой-то снотворный порошок и никак не могла стряхнуть с себя сонное состояние.

Учителя тоже не способствовали развитию в нас энтузиазма. Правда, бывали исключения. С благодарностью вспоминаю учительницу географии 3. П. Павлову-Сильванскую. Она так увлекательно и живо рассказывала, что картины степной полосы — степь в цвету — до сих пор так и стоят перед моими глазами. Она же приучила нас к чтению литературы по курсу — мы читали много и на уроке докладывали о прочитанном. Она страдала астмой и при рассказе слегка задыхалась. Но нам и это казалось увлекательным. Позднее мы подружились с ней по-настоящему. К сожалению, она рано умерла.

Из других учителей вспоминаю Елпатьевского — учителя истории, которого мы называли «Рыжебородый Тор». Он же был инспектором нашей гимназии. Относился к нам с полным презрением. Сидел всегда боком к классу. Когда отвечавшая ученица, бодро отрапортовывая урок, вдруг останавливалась, он говорил, обращаясь к кому-нибудь из класса: «Такая-то, дайте ей нить Ариадны». Это означало, что надо было прочесть по учебнику забытую ею фразу, после чего она, действительно, барабанила дальше заученное ею наизусть. Новый материал он никогда не разъяснял классу, а просто говорил: «Ну, читайте дальше». Вызванная ученица читала по учебнику дальше. Он же расцвечивал прочитанное, изредка вставляя анекдоты, относящиеся к данному тексту — анекдоты, далеко не свежие и повторявшиеся из года в год, о чем свидетельствовали записи на полях учебников наших старших сестер. Правда, по курсу древней истории (который мы проходили по знаменитому учебнику Иловайского) он предлагал расширить наши знания заучиванием отрывков из «Илиады» и «Одиссеи». Но мне казалось, что только подхалимы, желавшие к нему подлизаться, брались за это. До чего же все понималось по-своему и превратно!