Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
- Автор: (Голубовский) Михаил Соловьев
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-323-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Боги молчат. Записки советского военного корреспондента». Краткое содержание книги:
Вторая часть книги содержит написанные в эмиграции воспоминания автора о его деятельности военного корреспондента, об обстановке в Красной Армии в конце 1930-х гг., Финской войне и начале Великой Отечественной войны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
«Ты, тетка Вера, не горюй. Нас, ваших сынов, мама, целый взвод, мы Марка атакой отобьем». (Это от старого — если тетка Вера, то ты, если мама, то вы).
«Сколько там вас осталось!» — с дрожью в голосе сказала она. «Сколько было, а теперь…»
Она уже поняла, что Иван, как и сама она, не знает, что им делать. Что-то прошептав, пошла в кухню. Здесь уже был боец, трусивший за Иваном на сером коньке. Он весело кивал головой, улыбался. Заметив тревогу на ее лице, улыбаться перестал.
«Абдулла, Марка в тюрьму взяли», — сказала ему тетка Вера.
Абдулла младшего Сурова не знал, но к тетке Вере относился очень нежно и услышав о ее горе, помрачнел.
«Ай, ай!» — сказал он, прищелкивая языком. «Какой беда, какой нехороший человек стал! Зачем Марка в тюрьму, почему в тюрьму?»
Круглое раскосое лицо молодого татарина стало очень сердитым.
«Голубчик, поезжай на станцию, узнай, когда будет поезд на Москву», — попросила его тетка Вера.
Иван хотел было сказать, что в Москву ей ехать не надо, ничего она там сделать не сможет, а нужно действовать через Корнея, Семена, через политотдел дивизии. Нужно писать в Москву, требовать расследования. Посмотрев в лицо тетки Веры, Иван ничего этого не сказал: та уже всё для себя решила, он это по ней видел.
А в это время Марк шагал по одиночной тюремной камере. Пять шагов от зарешеченного окна к двери, пять шагов от двери к окну. Если пройти тысячу раз от окна к двери и тысячу раз от двери к окну, будет полдень. Похудевший, осунувшийся, он упорно считал шаги, словно их счетом прогонял от себя то страшное, что просилось в его душу. Но страшное не исчезало, шло за ним.
Раз, два…
«Это конец, Марк. Ты боишься? А не лучше ли вот так, ничего не решив?»
Три…
«Кто ты теперь, Марк? Всё тот же твердокаменный?»
«Нет, я другой. Я не знаю, кто я, но я — другой».
Четыре…
«Другой? Но это не мешало тебе быть в Кремле. Ты молчал, подумаешь, какой герой — молчал! Не верил, но не бросил партийный билет им в лицо. Ты трус, Марк!»
Пять…
«Я не знаю, ничего не знаю. Может быть трус, но как я мог быть храбрым, когда нет того, для чего нужно быть храбрым?»
Поворот.
«Что же дальше, Марк?»
«Я не знаю».
Марк приостанавливался, и его лицо вдруг начинало заполняться улыбкой — такой же, как когда-то на прииске Холодном. «Проще вот так: был коммунист Марк Суров, и нет коммуниста Марка Сурова», — шептал он. «Я хочу жить, но ведь это необязательно. Был коммунист и…» Марк задумался. Кто же сказал ему это? Да, это сказал Остап. Наперед угадал, что он будет так думать. Был коммунист Марк Суров, и нет его.
Николаев выстрелил в Кирова. Сергей Миронович в быту не был праведником. Многие товарищи по партии должны были защищать от него своих молодых жен. Нет, не был он праведником, и может быть, его убийство было ему в наказание. А может быть, и другое. Сталину нужен выстрел в Кирова для страшного рикошета. Выстрел прозвучал.
Рикошет ударит или ударил. Чекистская машина завертится на полный ход. Эти мысли искрами проносились в марковом сознании. Но поверх всего этого — прочно и несокрушимо — стояло: — Кто ты теперь, Марк? И он, обороняясь от этого, отстранял его, вновь и вновь повторяя и вслух, и в мыслях:
«Я не знаю! Ничего не знаю!»
Тут мы бег нашего сказа опять приостановим, чтобы вокруг одного затруднения поразмыслить. Надо же было случиться, что Россия — страна добрая, с народом человеколюбивым, правдоискательским — стала вдруг жертвой какой-то исторической несуразности. Может быть, и правда, что революция в суровском селе была не вполне того вида, какой революциям надлежит иметь. В других местах, особенно в городах, где дело вели люди образованные и точно знающие, как делать революцию, она ярче была, кровью густо окрасилась. Не исключено, однако, что сельская революция, о которой мы рассказывали, как раз и была такой, к какой Россия издавна готовилась — милосердной и доброй, к переменам направленной, а к жестоким расправам — нет. Но, как каждому понятно, суровское село, хоть и большое оно, не могло дать направление всей российской революции, само должно было от милосердия к жестокой гражданской войне перейти и ко всем другим бедам, что с нею и после нее на людей пали. Получилось как-то так, что в борьбе за новое, революция, как шерстью звериной, средневековой жестокостью обросла. Можно не быть монархистом и все-таки сказать, что не следовало царя и его малых детей убивать — без нужды, по злобе великой то убийство было. Можно не быть беспочвенным мечтателем, а всё же верить, что нельзя создавать жестокое и легкое отношение к человеческой жизни. А вышло почему-то так, что революция, из порыва к доброму вытекшая, средневековую жестокость развила до размеров прямо-таки адских. Так называемые органы безопасности большой опасностью всей жизни стали. Малюта Скуратов полчища своих учеников в наше время послал, и полчища те, революцией к жизни призванные, начали его дело творить и множить. Может быть, и можно было бы об этом легче говорить, если бы в прошлое всё это отошло, но ведь нет, в настоящее черное лиходейство вмонтировано и в будущее нацелено. Повременно притихают опасные органы, но свое дело они делают и будут делать потому, что революция смертоубийству старт дала и, может быть, только другая революция его остановить может.