Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Ожидая сына, тетка Вера тревогой так была полна, что даже не замечала, что волосы из-под платка выбились и на глаза падают. Откидывала она их; опять, в который уже раз! очки в стальной оправе, от Тимофея оставшиеся и береженные ею, к глазам подносила и перечитывала немногие слова в письме и на конверте. Письмо от неизвестных людей из Москвы, долго ходило, пока дошло, а в нем горчайшая весть: Марка увезли, квартиру опечатали.

Сняла платок, распустила волосы — густая волна до пояса, но темных волос совсем не осталось — белые. Привычно собрала их в жгут, потом ушла в маленькую боковую комнатку, в которой всё отдавало ее чистой старостью. Портреты сыновей на столике. На стене портрет, писанный художником — Тимофей. Но на себя мало похож — фотографии после него не осталось, а малевал сельский художник по памяти и Корнеевым указаниям. В углу — икона с лампадой.

Здесь тетка Вера на колени опустилась. Широко крестилась. Долго молитву шептала. Откуда-то кот появился, начал тереться у ее ног, мурлыкать, но она не замечала. Подняла лицо к иконе, освещенной дрожащим огоньком лампады. Навстречу глядел печальный лик Богородицы. Тетка Вера была чем-то похожа на ту, что на иконе излучает вечную скорбь о Распятом. «За сына прошу», — шептала. «Спаси и помилуй». Ей казалось, что лик на иконе живой. Огонек лампады давал ему жизнь. Мать Распятого и старая мать Суровых были заполнены одной скорбью. О сыне скорбь.

За окном топот. Рыжий конь, сдержанный сильной рукой, осел на задние копыта, про тестующе захрапел.

Когда мать вышла из своей комнатки, Иван уже стоял у стола. Не сняв полушубка, читал письмо.

«Ваня, что же это с Марком?»— спросила она. Иван дважды перечитал письмо, только потом ответил. «Сволочи!» — тихо проговорил он. Стояли молча, мать и сын. Он — огромный, богатырски сложенный, она — маленькая, похожая на монахиню. Мать, поглядев в налитые яростью глаза сына, заплакала.

«Не плачьте, мама!» — сказал Иван. «Может быть ничего страшного и не приключилось».

«Что нам делать-то? Где теперь Марк?». Мать требовательно смотрела на Ивана.

«Арестовали Марка. Чистка началась. Кирова в Ленинграде убили», — угрюмо проговорил он.

«Так не Марк же убил!»

Мать говорила строго, а Иван не знал, что ей сказать. Из всех братьев Суровых, он был наиболее однолинейный человек. В том смысле однолинейный, что вся его жизнь в армии проходила, и он этой жизни был предан до крайности, до полного отгораживания от всякой другой. Он повторял жизненный путь Корнея, но у него не было веселости старшего брата. Придя в армию по комсомольской мобилизации шестнадцатилетним подростком, он всего себя, без остатка, отдал военному делу. Стал начальником той низовой военной школы, которую сам когда-то кончил. На военной низовке для него не было ничего такого, в чем бы он сомневался, но перед размахом большой жизни он терялся, старался отгородиться от нее своим маленьким делом, а когда эта жизнь врывалась, становился угрюмым, малословным и очень недоверчивым. Марка арестовали, это и для Ивана удар, а он не знал, как принять этот удар, как отвести его и что сказать матери. Сказал в том стиле, в каком они в трудных случаях всегда с нею говорили: