Чернобог (СИ)

— Бабогуровы, — кивнул Тим. — Ветрогоны, полярные вороны.

— Да. Он привозил нам, детям, сладости, и подолгу говорил со мной, как со взрослым. Обещал сделать меня учёным, как сам, и увезти в большой каменный город. Я очень хотел туда попасть. Мне было хорошо с матерью, но отца я боготворил и искренне не понимал, почему мы не можем жить вместе. Отец же объяснял, что на то есть свои причины. — Илья закашлялся, сплюнул кровь вбок и продолжил: — Кроме ненависти бабушки моя жизнь в стойбище была неплохой. Особенно летом, когда шёл аргиш. Я любил возиться с оленями. Когда мы приезжали на стоянку, мама выдавала мне огромное ведро, и я быстрее всех детей бежал собирать грибы, пока их не сожрало стадо. Со мной в скорости могла сравниться только Ную, соседская девочка, внучка Енгуха. Она была старше меня на три года и выше на целую голову. Но нашей дружбе это не мешало. Однажды, перед тем, как все закончилось, — Илья запнулся, сожмурил глаза, и Тиму показалось, что это не от боли в ранах, — отец попросил Енгуха нанести мне защитные татуировки. Если меня раздеть, станет видно часть их. Когда я камлаю… Когда я камлал, — поправился Илья, — они все становились хорошо видны. Енгух долго не соглашался сделать это со мной, говорил отцу, что я слишком мал для такого испытания, но отец настоял. Больно было, как сейчас, но я справился.

— Постой, а как он сумел тебе набить наколки? — не поверил Тим. — Мы же неуязвимы.

— Ещё один, — презрительно скривился Илья. — Не наколки, а татуировки! Берётся сажа и острая игла. Нитка натирается сажей, протаскивается под кожей, и получается рисунок. Понимаешь разницу?

— Прости, — выставил руки Тим. — Продолжай, пожалуйста.

— По сути твоего вопроса: Енгух был из тех, кого в колдовском мире зовут хорзами. Как Матеуш Мраз.

— И мой дедушка Пётр! — сообразил Тим. — Да, понимаю, Мразь мне руку зашил! — Он выдал это и стыдливо сжался, но Илья лишь кивнул, не поднимая головы.

— Вскоре после этого родители договорились о нашей с Ную помолвке. Мне было четыре, ей семь. На этом уже настояла бабушка, которой пришло видение, как ворон садится Ную на голову. Чернобогов видеть невозможно, но род есть род. Бабушка удивлялась, почему она видит судьбу Айваседа, чего быть не могло. Но со мной и Ную вышло не так, как она предположила. Увы.

— Вы были истинными? — догадался Тим.

— Да, это был союз, как говорите вы, угодный Небу. Нам с Ную не нужны были предсказания. Мы чувствовали сердца друг друга.

— Я понимаю тебя, — Тим посжимал руку.

— У вас со Светкой так же, да? — прищурился Илья.

Борзой кивнул.

— А потом однажды летом отец примчал впопыхах и велел нам срочно сматываться в тундру. У них с бабушкой вышел горячий спор и проволочка. И когда стадо снялось с места, нас очень быстро обнаружили четверо шаманов, скачущих, как блохи. А потом явились ещё двое. Примчали вихрями, и один из них простёрся до небес, был шире самого большого стада. Всем стало страшно. Я помню плачущую маму и отца с верёвкой на шее. Большой человек взял меня за шиворот, сдёрнул одежду, увидел знаки. И со смехом отдал меня другому шаману, с белыми волосами. И сказал:

— Ты, Сева, детский тренер, значит, выродок по твоей части. Докажи верность Вию, избавься от него.

— Сева! — вырвалось у Борзого имя прадеда.

— Да, — успокоил его Илья. — Ну слушай же. Итак, белый меня схватил и унёс далеко-далеко от дома. Я понимал, что брыкаться бесполезно, поэтому просто думал, что мне делать. А белый расхаживал по тундре, запихнув руку в карман, лупил себя другой по лбу и причитал: «Ёшкин кот! Ёш твою медь!»

— Точно же мой Сева! — охнул Тим.

Илья вздохнул, мирясь с невежливостью слушателя, и продолжил:

— Время шло, а он всё наматывал круги и ругался. Я смотрел и ждал, не зная чего. А потом Сева хлопнул в ладоши и попросил своего духа добыть крови пыжика. Стащил с меня остатки одежды и одним махом раскатал вместе с кровью по тундре. Забрал лохмотья и улетел с ними. Я остался дрожать один, задним умом сообразив, что происходит нечто очень нехорошее. Потом Сева вернулся, обнял меня и заплакал. И сказал: «Одни мы с тобой остались, Иська. Убил он их. Развеял, понимаешь?» Я не понимал. Сева забрал меня под куртку за пазуху и понёс назад. У стойбища я сразу увидел пятно на земле — как то, что сделал с кровью и моими штанами Сева, только больше. А посередине его торчал столб с верёвкой. Мы вернулись домой, и Сева отнёс меня бабушке. Но та наотрез отказалась принимать меня обратно, заявила, что это я виноват в том, что случилось с её дочерью, что я принёс беду. Её сын, мой дядя, тоже отвернулся от меня, сказал, что я не эрси, а полукровный, и такие им не нужны. Сева унёс меня с собой, в большой город, и сдал в детский дом. Вернее, как сдал? Подбросил ветром в одну из палат с табличкой на шее: «Айвазов Илья Каримович» и датой рождения: пятое января две тысячи четвёртого года. Обнимал напоследок и умолял простить, что не может взять с собой. Он говорил, как отец, когда я просился уехать с ним — там тебе ещё опаснее, чем здесь. И обещал навещать. Я помню, как он держал меня за плечи и внушал: «Твой отец попросил позаботиться о тебе. Запомни своё имя, Истислав: теперь ты — Илья. И только Илья, если жить хочешь, если род отцов сохранить хочешь». Что тут скажешь, я хотел. И пришлось стать Ильёй. Это было в Переярске. Я там провёл четыре года.