Князь Меттерних. Человек и политик

Искренне преклоняясь перед мужем, прямо-таки обожествляя своего Клеменса, Мелани еще больше способствовала росту его самомнения, утверждению его веры в собственную непогрешимость. Вильгельмина и Доротея были для него интересными собеседницами. Они были с ним, можно сказать, на равных. Он иногда прислушивался к их советам. Мелани же главным образом восторженно внимала ему, для нее он был настоящим оракулом. И это ему нравилось. Именно поэтому растет ее влияние на мужа. Она религиозна и ультраконсервативна. Свободомыслящий вольтерьянец, Клеменс постепенно уступает ее воздействию. В этом одна из причин растущего отчуждения между ним и Генцем. Мелани ценит талант ближайшего сподвижника своего мужа, но ее коробит связь Генца с Фанни Эйслер. Она позволяет себе язвительные замечания по поводу разницы в возрасте между ними, забывая, что Клеменса и ее разделяет дистанция немногим меньшая. Салон Меттернихов становится чопорным и труднодоступным, а хозяйка выносит безапелляционные вердикты по проблемам политики, религии, искусства. О ее бестактности ходят легенды. Чего стоит, например, ее высказывание о том, что герцог Рейхштадтский ломает комедию со своей болезнью[734]. Ференцу Листу, не раз игравшему в салоне Меттернихов, Мелани как-то задала вопрос: «Месье, вы, должно быть, делаете много денег?» Ответ великого пианиста и композитора на очередную бестактность княгини стал известен всей Вене: «Нет, мадам, я делаю музыку».

Третий брак Клеменса принес ему домашний покой и счастье, но еще более усугубил те черты его характера и мировоззрения, которые обостряли разлад между ним и духом времени. «Верный» Генц с горечью писал либерально настроенному высокопрофессиональному дипломату барону Вессенбергу о вопиющей односторонности канцлера, ожесточенности, нетерпимости к малейшему отклонению от принятых им стандартов, о его «гигантском самомнении, уверенности в том, что он вобрал в себя всю мудрость мира»[735].

После Июльской революции Генц пережил крутую ломку прежних представлений. Еще 13 июня 1830 г. в письме Меттерниху он соглашался с тем, что для Австрии самое мудрое — «твердо придерживаться той системы, которой мы руководствовались в последние годы»[736]. Однако он сразу же принял Июльскую монархию. Генц был знаком с Луи-Филиппом и высоко его ценил. Теперь уже, по мнению ближайшего соратника Меттерниха, не удастся противостоять принципу конституционализма, опираясь на старые методы борьбы с ним.

Более всего Генц опасался воинственности Меттерниха. Он спорил с ним и с решительным рубакой Альфредом Виндишгрецем. По Вене поползли слухи, что Генц будто бы стал революционером. Действительно, в Париже он видел не врага, а потенциального союзника. Наиболее надежный путь к миру, полагал Генц, лежит не через договоры трех, четырех или пяти держав, а через «доверительное и разумное соглашение с Парижем»[737]. С дипломатической точки зрения это напоминает курс Кауница.