Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
— Там страшно и темно… — пролепетала девочка, все-таки приняв мою ладонь и подступив к утопленной в тени тайной двери.
— А что если я скажу, что это — вход в волшебную страну?
— Марк, мне не пять лет, — серьезно оскорбившись, надула она пухлые кукольные губки.
— Нет, я серьезно! Это дверь в волшебную страну. Когда-то очень-очень давно один жестокий толстый страшный великан погрузил ее во тьму, запугав всех маленьких жителей. Каждый из них боится одиночества и темноты — да так сильно, что замирает и не может без солнца ступить ни шагу! Но этот миниатюрный народец верит: однажды к ним придет волшебница с самым добрым на свете сердцем — и тогда их солнце загорится опять! Я сторожил вход в этот мир многие-многие годы, но, кажется, нашел, наконец, девочку, которая их спасет. — Гордый собой донельзя, я вдохновенно выдержал паузу и добавил вполголоса: — Ну, что думаешь?
— Давай это будет не волшебница, а фея, как в «Винкс»?
— Господи, я придумал для тебя, обормота, персональную сказку — сходу! И тебе все равно больше нравится «Винкс»?!
— У них красивые наряды.
— А у меня зато есть собака!
Со звонким смешком Катя оглянулась на Везунчика, будто бы не просто слушающего, а понимающего в полной мере нашу шуточную перепалку. Крохотные пальчики племяшки я бережно положил на ледяную дверную ручку. Катя кратко поджала губы, на секунду сделав румяные щеки еще более пухлыми, и с завидной решительностью отворила дверь в темноту.
Я прошмыгнул в третью комнату первым, по памяти занял место у наличника, чтобы не подставить случайно Кате подножку: падение носом на жесткое напольное покрытие уж точно испортит ей впечатление от сюрприза! Везунчик сидел у кровати как истукан, то ли боялся темноты, как жители волшебной страны из моей сказки, то ли был на все сто уверен, что там, впереди, в непроглядной неизвестности, никакой реальной опасности нет. В веселых красочных носках Катя делала шажок за шажком, ойкнула и покачнулась, ощутив стопами отчасти колючую искуственную траву. Я щелкнул выключателем, обождя секунду, — и я, и юная гостья прищурились по вине резанувшего по глазам яркого света; возникший контраст действительно приблизил потолочный светильник к образу солнца. Внимание опешевшей Кати скакало с картонного дома на дом, с машинок на стеклянные водоемы, с игрушки на игрушку! — губы растягивала улыбка, широко распахнутые глаза влажнели, и в момент пика эмоций Катя начала громко смеяться под градом крупных слез. Перепуганный ее двойственностью не на шутку, я опустился перед племянницей на колени, ободряюще погладил вздрагивающие плечи.
— Ч-что случилось?! Тебе не нравится?! Тебе страшно? Больно? Что?!..
— СТРАНА И ПРАВДА ВОЛШЕБНАЯ!.. — навзрыд проревела она, не теряя широкой улыбки. — МАМА НИКОГДА НЕ УВИДИТ ЕЕ…
Осознание ребенком фатальности смерти рассекло сердце как ножом — пуще пронзительного бурного плача. Я сам не заметил, как на моих щеках появились бликующие в искусственном свете мокрые тропки; разделяя ужасную утрату Кати, ни капельки не осуждая за тоску и глубокую боль, я обнимал ревущего от бессилия и страха ребенка посреди «волшебной страны», поглощенной минутой молчания. Символические шестьдесят секунд растянулись: пластиковые и вышитые глазки сочувственно глядели в никуда, пока у Кати не кончились слезы; пока мы лежали на фальшивой жестковатой траве, тихо-тихо общаясь о смерти, перекапывая хорошие воспоминания и в них находя хоть какое-то, совсем мизерное утешение. В определенный момент Катино тело, казалось, зажило своей жизнью: руки сами собой потянулись к ближайшему кусочку моего сохраненного в смоле детства, тогда как детская головушка была занята вопросами серьезными, тяжелыми даже для взрослого… а пальцы направили пластмассовую крольчиху в летнее кафе под бело-красный зонт, бросающий тень на круглый столик. Сияли бусины воды в реке неподалеку. Облегченно, но по-прежнему беззвучно выдохнули все игрушки разом: многолетняя темнота отступила — теперь, наконец, ими будут играть…
Я сопроводил Катю в дом моей матери только под вечер. Утомленная горой впечатлений и эмоций, она, едва переоделась в домашнее, тотчас отрубилась на кровати с планшетом в руках. Мать угостила меня на кухне лимонным чаем, пересказала несусветную глупость, названную информационными барыгами телепередачей, зато звучала спокойно, расслабленно и выглядела куда адекватнее, чем в первый день после двойной трагедии. Возможность позаботиться о себе пошла ей на пользу, как и Кате — новая, плодотворная для фантазии обстановка. Стало быть, вот в каком направлении мне теперь следует двигаться…
Я надеялся, что добрые поступки и распахнутое настежь сердце избавят хоть немного и меня от тоски, но, к сожалению или к счастью, Антон вновь спрыгнул с взлетевших качелей, преодолел газон и оградку, присоединился ко мне, пасмурно передвигающему свинцовыми ногами. До выгула Везунчика еще имелось предостаточно времени; домой — к пианино и лучисто глядящему на меня Антону — не хотелось: слишком остро заточен будет каждый стон глянцевой клавиши, а удержаться вдалеке от последнего подарка любимого человека мне воли не хватит. Разумный Марк отправился бы на прогулку по городу: к созданию новых, уединенных воспоминаний, обдумыванию старых извечных вопросов. Меня же, обожающего наступать на одни и те же грабли мазохиста, потянуло к кинотеатру — под пархающими на месте электрическими светляками, мимо жужжащих на проезжей части шершней.
У здания кинотеатра я свернул к темной детской площадке. Ожидал отыскать там Антона, который в пылу любовной горячности публично поцеловал меня, защищая от нападок Лизы и бывшей, — однако я совершенно не мог подумать, что найду на качелях человека реального. Сбитый с толку расхождением между «хотелось бы» и настоящим, я остановился перед песочницей с наполовину разрушенным куличиком в ней. Ветер гулял по пустой детской горке, холодил и без того морозные цепи качелей, одни из которых занимала неподвижная худая фигура. Незнакомка была одета излишне легко для довольно прохладного вечера. Тонкие пальцы, сжимающие цепь, покраснели и просились в карманы однотонного худи. Из-под капюшона торчали пшеничные прядки, подчеркивали покрытое печалью, как воском, миловидное овальное лицо.
Я глупо озирался, словно угодил на чужой праздник без приглашения. В итоге неспешной нескладной походкой добрел до свободных качелей и разместился на них кое-как, надеясь, что скрип — не сигнал тревоги от готовящейся лопнуть цепи. Девушка глянула на меня исподлобья — без злобы, но с океаном усталости, распирающим стенки черепа шумом грозных волн. Никто в более-менее приличном настроении не окажется практически ночью на детской площадке, тем более один. Потому я, недоделанный Холмс, глубокомысленно выдал:
— Тяжелый был день?..
Девушка вздернула брови, уткнулась взором в ободранные носки поношенных кроссовок.
— Кому какое дело, — мелодично ответила она скрипу цепей и гулящему под горкой ветру.
— Мне любопытно — верх искреннего участия, который может проявить незнакомец.
Она обдумывала услышанное минуту-другую, оценивала окружающий меня белый шум и в итоге сказала:
— Я дура.
— Ну, хотя бы признаешь — уже достижение, — не сдержал я добродушной усмешки. — Это лучше, чем считать себя венцом творения и потому не учиться на ошибках, слепо игнорируя их…
— Меня парень бросил. И я подумывала покончить с собой.
В моем сознании ее слова прозвучали как выстрел, и, огорошенный, я уставился на песочницу. Еще немного осыпалась стенка многострадального кулича.
— Меня тоже. Девушка, — добавил я, словно без этой щепотки лжи вкус был бы невыносимым.
— И как, не было желания вены вскрыть или таблетками набить желудок? — угрюмо поинтересовалась она.