Юность [Min Kamp. Fjerde bok]

— Тебе тяжело, и ты растерялся, — сказала она, — но, по-моему, тебе надо хорошенько все взвесить и лишь потом решить окончательно. Сейчас будет Рождество, каникулы, отдохнешь как следует, если хочешь, вообще лежи на диване и ничего не делай. А когда отдохнешь, то и отношение у тебя изменится.

— Но мне это не нужно!

— Порой бывает хуже, порой — лучше. Раньше тебе все очень нравилось. И вполне естественно, что сейчас у тебя трудный период. Советовать не увольняться я не стану, это тебе самому решать. Но не решай прямо сейчас, я вот о чем.

— Ты, кажется, вообще меня не поняла. Лучше не будет. А сейчас это му́ка ужасная. И ради чего?

— Жизнь иногда и есть му́ка, — сказала мама.

— Ты и раньше так говорила. Но если у тебя жизнь такая тяжелая, мне-то мучиться не обязательно?

— Я просто хотела дать тебе совет. По-моему, он неплохой.

— Ладно, — сказал я. — Все идет к тому, что я уволюсь, но ты права, прямо сейчас решать я не стану.

Обычно я старался звонить, когда в учительской никого не было или когда там был один Нильс Эрик, но на этот раз я так распереживался, что об этом не подумал. Выйдя из закутка, в котором стоял телефон, я увидел на кухне Ричарда.

— Привет-привет, — сказал он. — Хочу посуду помыть. Ты домой собрался?

— Да, — я отвернулся и вышел из учительской.

Неужели он все слышал? Что, если он стоял тут и подслушивал?

Нет, вряд ли.

Вскоре наступил последний учебный день, ученики получили дневники, учителя допили кофе и съели торт, и всего через час я готовился сесть на автобус до Финнснеса, откуда начиналось мое долгое путешествие в Фёрде, к маме. Там я собирался пробыть несколько дней, после чего мы с ней отправимся на Рождество в Сёрбёвог. Тут ко мне подошел Ричард.

— Хочу, чтоб ты знал: в этом полугодии ты проделал невероятную работу. Ты стал неоценимой частью нашего коллектива. Да, у тебя были и огрехи, но ты их исправил. Пообещай, что после каникул к нам вернешься! — И он улыбнулся, словно переводя все в шутку.

— С чего вы решили, что я не вернусь? — спросил я.

— Просто возвращайся, и все, — повторил он. — Здесь, на севере, непросто. Но зато здесь потрясающе. И ты нам тут нужен.

Несмотря на всю грубость этой лести, прозрачной, как стекло, в груди у меня всколыхнулась гордость. Потому что он был прав. Я и впрямь хорошо поработал.

— Ясное дело, вернусь, — пообещал я. — Хорошего вам Рождества! Увидимся в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом!

На следующий день вечером мама ждала меня на причале. Я прибыл в Лавик скоростным катером из Бергена. Была половина девятого, кромешная темень, матросы спустили трап, винты с ревом взбивали воду. Свет из крошечного здания морского вокзала отражался в луже воды, похожей на растянутую на асфальте пленку от фотоаппарата. Я сошел на берег, наклонился и обнял маму, и мы вместе с ней направились к машине. Вокруг нас открывались и закрывались двери, гудели двигатели, а катер уже скользил по фьорду, прочь от берега. Воздух был теплый, снег растаял, на лобовом стекле появлялись мелкие капельки, а «дворники» их смахивали. Свет фар прыгал впереди, как два испуганных зверька. В пятнах света возникали деревья, дома, заправки, реки, горы, фьорды и целые леса. Я откинулся на сиденье и смотрел в окно. Пока я снова не увидел деревья, я и не подозревал, что настолько по ним соскучился.