Мобилизованное Средневековье. Том 1. Медиевализм и национальная идеология в Центрально-Восточной Европе и на Балканах

Эта ситуация сильно отличалась от романтического восприятия необходимости в реставрации памятников, которое было характерно для XIX в. Там речь шла о памятниках, претерпевших изменения своего облика от времени, от обветшалости или из-за поздних перестроек, но это результат естественного хода вещей. ХХ век столкнулся с проблемой, по поводу которой хорватский архитектор Л. Караман высказался следующим образом: «Разум современного человека не может поставить знак равенства между разрушениями во время войны и постепенным разрушением, которое происходит со временем»[842]. Как отметил Н. И. Ункович, «восстановление здания до предыдущего, довоенного состояния — это не желание добиться чистоты стиля и вернуть зданию изначальный вид, которое господствовало в девятнадцатом веке, а гнев против ужасов войны, месть врагу, который их принес, и восстановление страны после бедствия. Люди не желают расставаться с вещами, на которые они привыкли смотреть»[843].

Горе утраты и травма от этих потерь привели к тому, что восстановление древних памятников истории и архитектуры стало в 1945–1960-х гг. восприниматься как преодоление последствий войны, победа над врагом, недопущение реализации его цели — уничтожения народов и стирания их исторической памяти о себе. Воссоздание средневековых памятников порождало питательную среду для нового обращения к медиевализму. Во-первых, сам факт реанимации уничтоженного являлся медиевальным актом, поскольку судьба средневекового объекта использовалась в современных политических инвективах. Во-вторых, воссоздавалась целая картина прошлого, воплощенного в архитектурных объектах, памятниках искусства и культуры. Она начинала работать на современный образ страны — собственно, в том числе через этот процесс воплощался в жизнь уже цитировавшийся лозунг Августа Хекшера: «Родину необходимо сформулировать… а затем сохранить»[844].

Данная ситуация была тесно связана с переменами, происходящими в истории как области знания и культурной практике во второй половине XX в. История и Третьего рейха, и СССР со всей очевидностью продемонстрировали, что изображение прошлого зависит от политической конъюнктуры, политики партии. Конечно, разоблачения Дж. Орруэлла в романе «1984» («Кто управляет прошлым… тот управляет будущим; кто управляет настоящим, управляет прошлым») воспринимались как клевета и злопыхательство, изыскания историков, даже историков КПСС, представлялись (причем в большинстве случаев и самими историками) как поиск истины, правды о прошлом. Но в послевоенные годы ширится, если можно так выразиться, стихийный исторический конструктивизм: прошлое надо было не просто познать, а маркировать, обозначить, сделать узнаваемым для современников. Создать в их сознании определенную картину прошлого, историческое пространство, наполненное общим смыслом и символическим воплощением этих смыслов.