Мужество любви [Автобиографический роман]

— Как в сказке! — подхватила Вера в том же тоне. — Какой же ты, Борька, безудержный оптимист!

— Ты не раз мне это говорила. Ну что ж, таким родился, таким помру.

— Я всегда считала, что разумный оптимизм — высокое качество человека, — сказала Мария Яковлевна, тепло посмотрев на меня. — Надо верить, иначе зачем было приниматься за такую пьесу?

— Слышишь, Веруха, мудрую мать?

— Все же, Боря, не кричи «гоп», пока не пересигнешь! — вставила Оля.

Нашу дискуссию прервал телефон. Сестра сняла трубку.

— Борис, тебя!

Звонил Хохряков. Сначала он спросил о причине вызова в обком, потом сипло проговорил:

— Сейчас главный врач больницы сообщил, что положение Поздеева критическое. Надвигается развязка. Все может кончиться в любой час и даже в любую минуту. Надо пойти к нему.

…Поздеев лежал в отдельной палате.

Мы подошли к койке. Михаил Петрович задыхался.

— Где же врач? — спросил я медицинскую сестру.

— Все возможное сделано, — ответила она и вышла.

Глухой стон вырвался из груди Поздеева. Глаза закрыты. Лицо — желтовато-белое. Пальцами одной руки он хватал воздух, словно хотел задержать ускользавшую жизнь. Другая рука, похожая на длинную кость, лежала поверх одеяла.

— Михаил Петрович… — едва слышно позвал Хохряков.

Хохряков повысил голос:

— Михаил Петрович!

Чуть приоткрылись мутные глаза. Пальцем поманил нас:

— Ближе… радио… пожа…

Хохряков включил репродуктор, висевший на стене. Симфонический оркестр исполнял «Ноктюрн» Глинки. То была музыка, зовущая к жизни, к свету, энергичная, Ликующая.

Поздеев откинул одеяло, хотел привстать, но сил не было, свалился на подушку.

— На мне… словно… могильная… плита… — обронил он. — Надо… надо…

— Что надо, Михаил Петрович? — спросил я.

— Ре́монт надо… ремонтировать… людей… на… — Поздеев широко раскрыл глаза — две неподвижные льдинки.

В горле послышались хрипы.

Всей грудью последний раз вздохнул.

Рука, ловившая жизнь, повисла.

— Доктор! — крикнул Хохряков и метнулся к дверям палаты.

Я низко склонил голову…