Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
Из упрямства.
По глупости.
От страха.
По привычке.
На этот раз я отправился домой засветло, но пока был в пути, на захваченных холодом улицах зажглись, покачиваясь на ветру, фонари — точь-в-точь горящая на закате роса, украшающая угрюмую паутину проводов. По безлюдной парадной, множеству лестничных пролетов эхо разносило мои глухие шаги да звон ключей, морозящих пальцы. Кожа на костяшках покраснела и вскоре растрескается; поиск спасительных перчаток я, трус, позволить себе не мог, ведь только-только заглянув в шкаф, буду вынужден убедиться в том, что одежда Антона исчезла. Наверное. Не знаю. Не проверял…
Едва я поднял голову, как мозг рванул стоп-кран — и тело вмиг остолбенело, подошвы ботинок вросли в грязный бетон последней ступени. Из прорвавшейся сердечной раны в грудную клетку хлынули ледяные потоки, легкие сжались в одночасье, болезненно сперло дыхание! Надорванная оконной рамой вуаль уличного света покрывала светлые волосы, темную одежду и крупную черную сумку. У меня не было ни подходящих слов, ни воздуха, чтобы что-то озвучить; окрыленный надеждой, я подался вперед, как вдруг стоящий у двери гость обернулся, и тросы высоченного крана лопнули, а многотонная плита с чудовищной силой врезалась в землю!
— А, это Вы… — пробормотал я, уткнувшись вновь взглядом в ключи. Они слишком похожи… — Пришли сказать: «А я ведь предупреждал…»?
— Я не склонен бить лежачего, — качнул головой Влад и посторонился чуток, чтобы дать мне возможность отпереть дверь квартиры.
Встретивший нас Везунчик оказался так же сбит с толку, как и я, разве что собаке потребовалось больше времени для осознания того, что перед ним стоит «фальшивка». С тоскливой озадаченностью пес понюхал руку Влада и, издав глубокий скрип, как покинутый всеми старый дом с привидениями, удалился, поникший, в кабинет, на диван — туда, где остался еще запах Антона.
— Я много твоего времени не займу; пришел за его вещами.
Логично: все-все он забрать бы никак не смог. Стало быть, сумка пустая — пока…
— Квартира в Вашем распоряжении.
— Было бы лучше, если б ты помог, а то ненароком прихвачу что-нибудь из твоего…
— Прихватывайте — меня не волнует, — меланхолично ответил я, не то скинув обувь у коврика, не то споткнувшись и случайно выскользнув из нее.
Не оглядываясь, я прошел на кухню, распахнул холодильник — постоял перед заполненными полками, будто читая объявление, — и захлопнул дверцу с остервенением. Я надеялся, что Влад за это время скроется в спальне, дабы проверить, осталась ли одежда Антона в шкафу, но он остановился посреди помещения, перекинув смявшуюся сумку через плечо, и от пристального взгляда его у меня внутри трескалась тончайшая ледяная корка, залатавшая дыры в пульсирующем сердце.
— Хочу попросить тебя кое о чем, — многозначительно начал он, и я вопросительно поднял брови. — Не мирись с ним. Ни в коем случае. Не пытайся выпросить прощение, продолжать отношения, но на расстоянии: они не сработают. Никогда не работают. Ты лишь заставишь его страдать от разлуки в тщетной попытке сохранить прошлое. Пообещай, что не поступишь так с моим ребенком.
Мне стыдно было смотреть Владу в глаза, пусть о таком развитии событий я даже не думал. Громко сглотнув, перестав жевать губы, я вымолвил с кивком согласия:
— Он бы все равно не стал прощать меня… Он меня ненавидит…
Влад ничего не ответил, лишь, наконец, ушел в спальню. Я знал: он сдержался, мог запросто оспорить сказанное мною, потому как знал Антона, привыкшего отчаянно держаться за то, что стало ему очень дорого. Более того, я понимал позицию Влада. Вот только слова его были чрезвычайно жестоки по отношению ко мне (что не шибко важно, когда речь идет о его родном сыне). Словно смертельно больному заявили: «От твоего недуга существует лекарство, но ты не должен использовать его. Пожалуйста, просто умри».
Чтобы хоть как-то отвлечься, я повернул вправо ручку радиоприемника, ютящегося на маленькой полке под навесными шкафами, и динамик выплюнул наполняющийся яростью голос мужчины:
«…должны сидеть за решеткой вечно! Неразумно говорить о гуманности, если речь идет о преступниках! Человек готовый убить — «готовый», а не «убивший случайно или из самозащиты»! — будет способен забрать жизнь и во второй раз, и в третий, и в сотый! А когда эта готовность превратится в совершенное действие — вопрос времени и только!..»
Ему, перебив, стала доказывать обратное зрелая женщина с похожим суховатым голосом, но я уже не вслушивался в слова. Замер над высохшей раковиной, уперев ладони в столешницу. Запястья болели из-за неестественного положения, однако и до этого мне не было в те минуты никакого дела. Готовый убить, говорите… Узнав о том чудовищном насилии, которому подвергся Антон, я же на самом деле был готов в приступе ярости уничтожить содеявших это… не вдумываясь тогда, какие же именно действия включает в себя это страшное слово. И подавленные эмоции, связанные с отцом, — гнев, обида, ужас, — находили в моих сновидениях и потаенных желаниях такой же совершенно нездоровый вектор… Быть может, прав был в этом старичок Фрейд? Подсознательно мы тянемся к тем, кто похожи на наших родителей?.. Я привязался к Антону, когда он не мог разобраться в собственных чувствах: то отталкивал меня, больно пиная, то притягивал к себе и не отпускал. С той же шизофренической двойственностью меня растила мать, а мать Антона… Я никогда, никогда не подумал бы даже причинить ему боль!.. Но стоит признать! Я — небезопасен. С кошмарами, комплексами, подавляемой злостью. И если б не навредил ему в каком-нибудь приступе ярости, то постепенно подорвал бы здоровье через постоянные волнения, слишком частый психологический дискомфорт. Возможно, он тоже нашел человека, слишком сильно похожего на его мать… а от сумасшедших нужно держаться подальше…
====== Глава 98 ======
Кому-то становится легче просто от присутствия близкого рядом. Я, видимо, не такой человек. В бывшей комнате брата (теперь уже, получается, в комнате Кати) я сидел на краю постели вместе с Лизой, разодетой во все черной, кричащее о горе, напоминающее как назло, и бездумно смотрел, как поднимается пухловатый живот племянницы от мерного дыхания во сне. Кот на ее фиолетовой футболке словно дышал. Ресницы подергивались, потому что под веками двигались глаза: ей снилось что-то хорошее, и этой редкости я был несказанно рад; слишком часто в последние дни по ее щекам текли слезы даже во сне…
Лиза осунулась и побледнела с тех пор, как новость обо всем произошедшем стала достоянием семьи в широком смысле слова. Губы отныне вечно были темными, покрытыми жесткой пленкой, под которой заживали раны после нервных укусов. Пальцы перестали быть ухоженными: возле ногтей вечно краснели точки от вырванных заусенцев. Все чаще она жаловалась на головные боли и недосып, двигала широкий черный обруч, отделяющий челку от остальных волос, — с ее же слов, слишком тугой, сдавливающий череп в висках, однако отказывалась снимать его, появляясь передо мной, моей матерью или Катей. Я не понимал, наказывает ли она себя за что, пытается ли уйти от мучительных переживаний и волнений за нас в боль физическую, тогда как на самом деле ее волосы казались ей чересчур будничными, не траурными, а потому могли ранить дорогих ей людей недостаточной блеклостью и приглушенностью красок. Удивительно тонкая забота и витиеватая попытка хоть как-то помочь, вписаться во впервые переживаемый траур.
— Как думаешь, — шепотом спросила она после долгих часов складывания многотонного вопроса из вполне очевидных разрозненных фактов, — он… действительно убил ее?..
Я кратко взглянул на двоюродную сестру, неосознанно сцепившую пальцы в замок так же, как и я.
— Я не знаю, — столь же тихо ответил я. Голос был полон гудения мотора: лишен души; сплошной механизм. — Никто не знает наверняка.
— Я спросила не «Не знаешь ли ты…?», а «Что думаешь…?»
Потухшими глазами я смотрел на мирно сопящую Катю. Голова ее съехала в ямку между подушками, подобранные большой «праздничной» резинкой волосы спутались. Эту резинку купила ей ее мама…