Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
Почуявший неладное, Антон отложил тряпку в пластиковое углубление письменного стола и, нахмурившись, стряхнул с влажных рук катышки пыли.
— Что случилось?.. На тебе лица нет.
— Я… — разомкнулись губы, но горло отказалось и дальше преобразовывать выдыхаемый воздух в какой-либо звук. Я трусил; я стоял с молотком над стеклянной скульптурой, создание коей потребовало невероятно огромных усилий! — и моих, и Антона. — Я…
Я хотел рассказать ему все: про увиденное у матери дома, про нуждающуюся в заботе племяшку, про Ингу и старшего брата, но тогда все сказанное станет попыткой оправдаться, сохранить образ хорошего парня в глазах человека, по моей вине теряющего надежду на эту любовь…
— Я… не смогу… поехать с тобой… С…
«Ситуация изменилась»? Не смей оправдываться, негодяй, и перекладывать вину на внешние факторы!.. Ты заслуживаешь вязкого черного мнения, а он — право злиться на тебя, право тебя возненавидеть за разрушение только-только возведенных воздушных замков…
Я стоял без движения. Не дыша. Антон тоже. Лишь неудержимо пульсировали жилы — последний рубеж, сохраняющий его внешнюю невозмутимость. Но ни в одном человеке нет столько сил, чтобы сопротивляться пожирающей все на своем пути лаве эмоций. Его губы сужались; зубы вжимались друг в друга, угрожая сломаться; легкие наполнялись воздухом лишь самую малость, а выталкивали эти жалкие крохи с вибрацией грядущих слез. Его влажнеющие глаза сверкали ярче, чем лампы над нашими головами, но были холодны, стреляли ледяными иглами в меня, предателя, забивали ими легкие и горло, отчего я давился каждым вдохом, болезненно — и все же недостаточно мучительно, щадяще…
Он осознавал, что спрашивать о причинах бессмысленно: я не поменяю решение, а знание мотивов не изменит ситуацию к лучшему. Отяготит Антона жалостью ко мне, пониманием, сочувствием и лишит таким образом праведной злости.
Его рука ломанно дернулась к полке. В следующую же секунду меня по плечу ударила книга, зашелестела раздраженно спросонья и распласталась на полу.
— Ненавижу… — процедил Антон сквозь зубы и тотчас схватился за еще один том. — Ненавижу! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!
Он швырял в меня книгу за книгой! — я прикрывал лицо, но не уклонялся, хотя мог. Я заслужил… Я сам себя ненавидел… В какой-то момент этого стало Антону мало: повторяя проклятия, он сгреб все книги с полки! — с соседней! — с еще одной! Они с грохотом сыпались ему под ноги, стучали обложками, шипели страницами, трещали переплетами; они не просили о помощи, они ненавидели меня так же, как и он, потому как именно я был повинен в происходящем… Антон рвал и комкал страницы шипяще вскрикивающих от боли томов, а я его не останавливал, потому что понимал: с его сердцем я обошелся еще более жестоко…
Он пулей вылетел из комнаты; я не имел права последовать за ним. Яростно хлопнула дверь спальни. Я знал, он собирает вещи: пусть не все, лишь то, что попалось под руку, — значение имели не сами сборы, а то, что стояло за ними. В приоткрытый кабинет заглянул Везунчик. Поникший, то ли расстроенный криками и шумом, то ли действительно, как говорят, тонко чувствующий атмосферу бессмысленных ссор узколобых двуногих, он, скуля, опустил голову к полу, сгорбился под тяжестью скандала. Медленно я встал на колени, принялся, склонившись, собирать обрывки бумаги, совмещать разделенные строчки друг с другом, точно детали нетривиального пазла, — пока не загрохотала уже дверь входная…
Руки окоченели.
С тихим треском инеем покрылась всякая вена.
В квартире было невыразимо тихо. Как на кладбище, посреди которого я и был.
Пес оставил очередную дорожку влажных следов — побежал в прихожую, не веря, что Антон взаправду мог куда-то уйти из нашего дома.
Поверх порванной надвое обложки лежал обрывок листа:
«Он чувствовал себя как человек, который вышел полюбоваться радугой и вместо того был сражен молнией…»
Я подобрал кусок страницы бережно, как крупную купюру. Разгладил на колене, боясь ненароком истрепать еще больше. Лицо онемело, застыла вымученная улыбка — незавершенный оскал. В починке книг, склеивании всех настрадавшихся страниц я найду временный анестетик. Вещи возможно собрать по частям и заставить снова стать прежними. Сердце — нельзя. Тем более родное, бьющееся за чужими ребрами…
Комментарий к Глава 96 Цитата — из книги Марка Твена “Принц и нищий”, Глава
XXVII
“В тюрьме”.
====== Глава 97 ======
За ночь — бессонную, проведенную наедине с нуждающимися в лечении книгами, — под кожей распустились яркие бутоны синяков. На рассвете, стоя перед зеркалом в ванной, обнаженный по пояс, я любовно касался их пальцами, чтобы боль напомнила тотчас, что я еще жив…
Одежда покрывала тело как саван; Везунчика я выгуливал на автопилоте, словно пес тащил по улицам безвольную куклу, зацепившуюся случайно за его поводок. И все же когда удавалось вспомнить о скрытых одеждой синяках, на сердце становилось чуть легче — мягчайшими крыльями меня обнимала иллюзия того, что я по-прежнему не одинок. Но телу свойственно избавляться от краски ударов, и это пугало меня: вскоре не останется ни следа от пережитого вчера книжного града, исчезнет подтверждение того, что меня когда-то касался Антон, пусть и так, не напрямую…
Без сна — без сил (сражающийся с внутренним штормом только из принципа, ведь я обещал) — я вернулся в родительский дом. Где-то глубоко теплилась надежда получить от солнечного ребенка порцию спасительных эмоций, но это прочное на вид стекло оглушительно разбилось вдребезги! — Катя с криками отчаяния рыдала в подушку, рядом безмолвно проливала слезы моя мама… Я застыл на пороге бывшей комнаты брата в ужасе, панике, чувствуя, как пол по кусочкам просыпается в жуткую бездну и вскоре никакой опоры под моими ногами уже не останется… Наверное, мне надо было зайти, присоединиться к их открытому выражению горя, однако оказался я, увы, не настолько силен. Да и позволь я слезам показаться на ресницах, опорочил бы траур Кати по матери, ведь, как последнее чудовище, в первую очередь непроизвольно тосковал бы по уничтоженной раз и навсегда эмоциональной связи с Антоном. Каков негодяй: как смею страдать из-за разбитого сердца, когда эта маленькая девочка больше никогда не услышит голос своей мамы…
Заслуженно ненавидя себя еще больше, я скрылся на кухне, где вымещал ярость и кромешное отчаяние на кашляющем мукой тесте. Я понимал, что в депрессии аппетит пропадает и Катя может даже не взглянуть в сторону любимой ранее еды, но готовил больше для себя, чем для нее или матери; ровно так же, как всю ночь подклеивал книги, поглядывая на сопящего на диване печального пса.
Стрелки часов накручивали круги с бешеной скоростью — и лишь тогда, когда я не смотрел на висящий под потолком циферблат; в ином случае они замирали, будто хищник в зарослях неподалеку от жертвы, и выжидали, когда же я потеряю бдительность, чтобы вновь перепрыгнуть на час-два вперед. В итоге я пробыл на кухне довольно много часов. Духовка затопила всю квартиру ароматом сладкой выпечки, светя электрическим заревом через прозрачную дверцу на мои ноги и пол. Ее просторное брюхо вскоре опустело, подносы со зверски крошащимися миниатюрными булочками переместились остывать на незажженные конфорки — «И что теперь?..»
От необходимости отвечать на данный вопрос меня спасли легкие шаркающие шажки в темном узком коридоре. Из него в кухонный свет окунулось детское лицо, покрасневшее, не считая белых пятен на щеках, вспухшее, с порозовевшими от напряжения глазами. В тот же миг я повернулся к Кате, распахнул пустой рот, черпающий вакуум в не менее пустых мыслях: я не знал, что сказать, но понимал важность хоть какой-то словесной реакции…
— Булочки с шоколадом?.. — простонала она, всхлипнув устало.
— Вот эти — да, — надломился мой голос, огрубевший по причине молчания, — а вон те — просто с сахаром. И еще есть с вареньем.
В обнимку с черным плюшевым котом, Катя села за стол так, как забирался бы на высокий барный табурет усталый от жизни трудяга. Периодически начиная плакать снова, она ела горячие сладости, запивая их прохладным молоком, и понемногу восстанавливала силы после долгого оздоровительного выражения эмоций. В бывшей комнате Валика залечивала раны мама, видать, ненароком задремавшая во время утешений ребенка. И только я в этой квартире остался закупоренной бочкой.