Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
— А Инга где?
Тонкая корка таки треснула — нога провалилась в студеную черную воду по колено, и стоящий поодаль волк зарычал…
— Сегодня в шесть утра ее… нашли на дороге… сбитой… — Материны руки медленно соскользнули с гудящей головы и повисли вдоль ножек стула. — Сказали… смерть наступила вчера около двух часов ночи…
В не нарушаемой даже дыханием тишине мое сердце озвучивало тяжелый ход несуществующей каменной стрелки. Воздух, пыльный, горьковатый, утрамбовывал услышанное ближе к барабанным перепонкам, но дальше новая информация отказывалась проходить, скатывалась в липкие комья и застревала.
— Это… ошибка, — как после долгой болезни ухмыльнулся я, не испытывая ровным счетом ничего. — Инга же в командировке была…
— Возвращалась… — монотонно парировала мать, обняв себя за локти. Ее мутные глаза ледяными цепями так и были прикованы к столу, ни разу за весь разговор она на меня не взглянула.
— И… и что, это ничего не значит! Когда людей сбивают, они сами на себя не похожи — ошибки постоянно…
— Марк, у нее были с собой документы…
Каждая мышца была болезненно напряжена, как будто все это время я перетаскивал мебель — и прямо сейчас из последних сил пер громадный бетонный блок в гору. Я осознал и прочувствовал, чем так понравился матери стол, однако, захлебываясь деревянным узором, все равно ощущал раз за разом, как тело глухо ударяется о капот, со стеклянным треском врезается в лобовуху и перекатывается по крыше ни секунды не тормозящего авто…
— …но у Валика нет машины… — вырвалось у меня, и мать бросила на меня ненавидящий взгляд.
«…у его друзей есть…» — облизнулся волк и неторопливо отошел в тень близрастущей ели, слился с чернотой леса вокруг.
— Разумеется, у него нет машины! — твердо заявила мать, поднялась рывком, с неестественно ровной осанкой, схватилась за кухонное полотенце и принялась энергично вытирать им девственно чистый стол. — У него возникли дела, и он уехал. Инга должна была забрать Катю домой. Но тут это несчастье…
Ее ладонь замерла, как и все тело — в неестественной позе, согнувшись над столом. Нерасчесанные волосы опустились перьями, загородили лицо. Напряженные предплечье и локоть дрожали.
— …Не представляю, как сказать ему об этом, когда он вернется… — всхлипнула мать.
Мне хотелось обнять ее, но я боялся обжечься. Мне хотелось погладить ее по руке, но она бы отдернула ее, не позволила заглянуть в повлажневшие глаза, под вуаль ниспадающих волос.
— Где Ин… Где это случилось?.. — сутулясь, прошептал я.
— Недалеко от дома ее сестры…
…Куда пойдет человек, сбегая от постоянных иссушающих скандалов? Конечно, к родным… Слишком часты были командировки Инги — таких не бывает, не с ее работой… Около двух часов ночи… А Катю привезли после трех… Холодная от пота ладонь накрыла мои губы: я старался не сказать то, в чем почти был уверен…
Я не желал быть чудовищем в собственных глазах: даже если человек не был близко знаком, новость о его трагическом уходе должна делать больно, толкать со скалы в бушующее море страха и тоски. И дело было даже не в том, что с Ингой мы виделись по праздникам — в тех редких случаях, когда я праздновал что-либо с семьей; мои мысли были практически полностью поглощены Катей. Если мать пребывает в таком состоянии с сегодняшнего утра или, может быть, дня — с тех пор, как получила ужасную весть, — завтракала ли Катя вообще, обедала ли?.. Она явно не знает… Кто должен о таком рассказать?.. И главное — как?..
Свободная рука дернулась сама по себе, словно я спал (искренне надеялся, что весь этот сюр окажется реалистичным подробным кошмаром). На мгновение я почувствовал детские пальцы, отчаянно сжимающие мою ладошку. Не Лиза, но другая маленькая девочка нуждается в моей руке, и только отказавшись помочь ей, я смогу поехать с Антоном…
Вещих снов не бывает?..
====== Глава 96 ======
В тот кошмарный вечер в родительском доме я был единственным взрослым и потому все заботы легли на мои плечи. Нянчась как с ребенком, я заставил мать поесть, первоначально приготовив макароны с сосисками для нее и Кати; обеих уложил спать пораньше, чтобы уехать к Везунчику со спокойной душой, не волнуясь, что они делают здесь в одиночестве. Мать заснула сразу, как только ухо коснулось подушки. Катя тоже послушно залезла в постель, кою, конечно же, я постелил для нее, и свет планшета осветил сосредоточенное детское лицо да разметавшиеся по наволочке бронзовые волосы (пришлось битый час продирать их расческой, намокшие после купания).
— Если захочешь пить, на кухне я накипятил воды и перелил в графин. Также в холодильнике есть сок и молоко. Там же на нижней полке я оставил вареные сосиски и бутерброды с сыром. Завтра я приеду: утром или, самое позднее, днем. Если вдруг что, звони мне, даже ночью. И не засиживайся допоздна: не выспишься. Еще и глаза портишь в темноте.
— Хорошо, — послышался из-под благоухающего порошком одеяла звон колокольчика. — Спасибо. Я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, красавица. Сладких снов.
— Спокойной ночи.
Я притворил дверь в бывшую комнату брата, и это — последнее, что я сделал спокойно, без спешки.
По тротуару я не шел — бежал, задыхаясь; то ли торопясь выгулять Везунчика, сидящего сейчас в темноте и одиночестве, то ли силясь умчаться прочь от одномоментно усложнившейся реальности, отмахнуться заодно от гудящего озлобленного роя подозрений, перекрывающих страх и какую-никакую, но все же утрату… Последнее было лишним: мысли неслись впереди меня, впереди общественного транспорта. Вновь и вновь я оступался — провалился по колено в фантазию, в рамках которой тягостные размышления оказывались все-таки не быстрее стремительных металлических гигантов и колеса их, сотрудничая с влажным асфальтом, принимались перемалывать мысли, пережевывать шинами в труху, тем самым меня освобождая. Вот только такая картина утягивала в еще более коварное болото, ведь вновь и вновь я слышал удары тела о капот и лобовое стекло… Сердце разгонялось до критической скорости, кололо иглами в груди. Я дышал глубоко, часто, хватал воздух ртом, как обреченная на мучительную гибель рыба — неспособная прожить без воды… Я без своей, выходит, тоже останусь?..
«…Сейчас у тебя есть последняя возможность отказаться. Если потом скажешь, что не сможешь поехать, я уже тебя не прощу… Ты-то уж точно должен понимать, что это такое — быть обнадеженным и сразу за тем полностью разбитым…»
…Лучше б я по-прежнему видел убийство, чем увязал в недавних солнечных воспоминаниях: искренние речи Антона, любящий голос, нежные прикосновения, сбивчивый пульс в ласковых руках… Я погибал…
Я ворвался в подъезд, взлетел по лестнице, стал скрести ключом в измученной замочной скважине так, будто весь мой мирок был охвачен пожаром, а спасение — только там: где Везунчик, разделенная с Антоном кровать, общие вещи — воспоминания… Дверь, наконец, поддалась! — по глазам ударил свет, оставленный в прихожей. Я никогда не бросаю его включенным из соображений экономии и пожарной безопасности («пожарной паранойи», навязанной с детства тревожному-восприимчивому-мне ожидающей только худшего матерью). Поводок Везунчика висел не так ровно, как я обычно наматываю его на крючок вешалки с навязчивым перфекционизмом. У тумбочки стояла еще одна пара обуви… Сердце ликующе замерло, на незначительно короткое время перекинув тревоги спине, ноющей и скрипящей от напряжения. Скинув верхнюю одежду, я быстрым шагом направился в спальню по озаренному, согретому семейным теплом полу. Мимо к лежаку гордо прошествовал Везунчик; вымытые после прогулки лапы оставляли мокрые следы. В спальне было пусто, как и в ванной: стало быть, кабинет.
— С возвращением, — как ни в чем не бывало улыбнулся Антон, едва я распахнул дверь. Красивые тонкие пальцы водили влажной тряпкой по полкам книжных шкафов, собирая пыль, что напиталась моей тоской, виной перед оказавшимся в больнице Антоном да прочими свинцовыми чувствами.
— Это я хотел сказать, — с болью выдохнул я.
Больше всего на свете в тот миг желая обнять его, я не мог это сделать, потому что без всей правды о сложившейся ситуации объятия, поцелуи и прочие нежности будут предательством. Он должен знать новую правду…