Падшее Просвещение. Тень эпохи [litres]

Уже в источниках самого сюжета мы сталкиваемся как минимум с тремя языковыми стихиями: воспоминания моряка, статья в газете и философский арабский словарь, и это не считая протестантской дидактики.

Книга начинает рассказ о жизни Робинзона Крузо с восемнадцатилетнего возраста. Именно тогда он покидает родительский дом и отправляется навстречу приключениям. Еще до того как попасть на необитаемый остров, он переживает немало злоключений: он дважды попадает в шторм, оказывается в плену и два года терпит положение раба, а после того, как судьба вроде бы показала свою благосклонность к путешественнику, одарила его умеренным достатком и прибыльным делом, герой бросается в новую авантюру. И на этот раз уже остается в одиночестве на необитаемом острове, жизнь на котором и составляет основную и важнейшую часть повествования.

На острове он заново прошел путь развития человечества – от собирательства до колониализма. И весь этот подробно описанный путь становления героя предстает перед нами в различных «словесных образах»: то он бедолага, отчаявшаяся жертва катастрофы, спасающая последние пожитки, то истинный протестант, верующий в свое предназначение, читающий Библию и молитвы и исполняющий свою одинокую жизнь по четкому распорядку, данному ему цивилизацией, то он сам, как Адам в Эдеме, нарекает не то человека, не то зверя Пятницей, то есть днем недели, пятым днем творения, то он естествоиспытатель, познающий окружающую Природу. Даже хваленый протестантизм Робинзона иногда начинает граничить с пантеизмом Руссо, который так любил этот роман и рекомендовал его для прочтения еще в детском возрасте. Но свободная языковая стихия романа, так называемые «языковые образы», отражающие определенные типы сознания, существуют здесь и проявляются на фоне Природы, и тогда неизбежно возникает конфликт между божественной предопределенностью и автономией от этой предопределенности естественного мира. Природа – церковь Сатаны. Еще Блаженный Августин утверждал, что Природа давно отошла от первоначального благого замысла. Дидактика твердолобого и уверенного в себе протестанта, его речевая стилистика сталкивается здесь со стилистикой прямо противоположного богословского ряда. И Робинзон вынужден признать, что он слаб в этом вопросе. Если человек создан по образу и подобию божьему, если роман разворачивается на территории нового Эдема, то почему в этом Эдеме каннибалы собираются устроить свое пиршество? Пятница из племени этих каннибалов. Он вроде бы приручен Робинзоном и цивилизован им, но вопросы словно повисли в воздухе. На то и существует и проявляет себя «слово в романе», оно никогда не бывает законченным, оно находится в процессе постоянного становления. По этой причине роман Дефо и будет прочитываться другими поколениями каждый раз по-новому. Так, в XX веке Мишель Турнье, в соответствии с поэтикой постмодернизма, вновь вернется к этому сюжету, и Пятница у него станет учителем антропологии для ограниченного Робинзона, показывая обывателю англичанину XVIII века, что и он когда-то в далеком прошлом мог быть каннибалом. Язык романа нельзя уложить в одной смысловой плоскости, вытянуть в одну линию. Это система пересекающихся плоскостей (Бахтин). Язык романа нового времени – это самокритика литературного языка эпохи. Со стилистической точки зрения, перед нами сложная система образов языков эпохи, охваченная единым диалогическим движением. И все эти смысловые стихии находятся в постоянном споре между собой и в этом споре нет и не может быть достигнут окончательный ответ на поставленные вопросы. В этот спор вправе вмешаться и те, кто появится намного позже написанного романа. Прочитав его в детстве или в юности, они совершенно по-другому воспримут его к старости и в любой момент могут вступить с автором в новый диалог. Роман, созданный Дефо, всегда открыт, всегда незавершен. И как это ни странно на первый взгляд, в рассказе о Робинзоне Крузо чувствуются отголоски и «Дон Кихота». Разве Крузо не собирается переделать весь мир одним усилием воли? Разве он не воспринимает себя как мессию? Разве у него нет своего Санчо Пансы, например простака Пятницы, данного в качестве постоянного оппонента заданным сверху идеям, разве нет здесь карнавальной культуры, когда каннибал предположительно может поглядывать жадным взглядом на своего спасителя? Это остается за рамками повествования, но подобное предположение ложится тенью на весь рассказ, намекая на автономную непредсказуемость матушки Природы. В романе Пятница внимательно слушает проповеди Робинзона, но что он при этом думает на самом деле, мы не знаем, его молчаливая фигура нам непонятна и загадочна. Пятница – это как раз тот персонаж, который больше всего будет вызывать вопросов у писателей последующих поколений. Голдинг, например, в своем «Повелителе мух» именно на этой дикой части человеческой природы сделает основной акцент в повествовании, да это и понятно: после Ницше Природа – непостижимая «игра космических сил», которую человек неизбежно интерпретирует в удобных для него дискурсах. Сейчас, в XXI веке, в свете новых размышлений о сосуществовании рядом различных культур, роман Дефо по-прежнему актуален. Взаимоотношения Робинзона и Пятницы – пример взаимодействия рас, как его понимали три века назад. Этот вопрос сейчас стоит особенно остро в связи с наплывом эмигрантов из Африки на Европу, в связи с исламским терроризмом, в связи с изучением биологических предпосылок возникновения нравственных представлений у человека. Роман Дефо в этом смысле – прекрасная почва для рассуждений и непрекращающейся полемики. И полемика эта дает знать о себе даже в XIX веке.π