Электронная книга - «Совсем не мечта! (СИ)». Краткое содержание книги:
====== Глава 94 ======
Комментарий к Глава 94 Кажется, в комментариях к моим работам активно формируется оригинальная дурная примета: если пожелать мне не забрасывать работу или надолго не пропадать, то в ближайшее время я намертво вязну в каком-нибудь произведении, написание проды для которого требует столько внутренних ресурсов, сколько зачастую я не имею ежедневно, в результате чего получается длительный творческий простой.
Лучше не желайте мне быстрее писать проды) Статистика показывается, что добром для читателей это не кончается)
Погруженность в любой вид искусства сопряжена с тягой к драме, и, несмотря на то, что испытал это на своей шкуре далеко не в десятый раз и даже не в сотый, я впервые сумел перебороть внутреннего показного страдальца — потому что с некоторых пор у меня есть ответственность.
Я провел бы многие часы под дверью палаты Антона — без росинки во рту, чтоб добавить фатальности! Так ему стало бы меня жалко, и это недооцененное многими чувство перевесило бы обиду, затмило б ее. А дальше, простив меня в одночасье, Антон делился бы со мной закусками, которые я ему принес, и хотя бы на время восторжествовала б идиллия, кою непонятно когда может разнести в пух и прах отныне ненавистная Англия…
Я мог бы стать персонажем собственной книги, ворвавшись в палату, бросившись на колени перед койкой Антона, слезно начать умолять его о прощении, аккуратно — неосознанно — примешивая в этот сладкий десерт шоколадную крошку все той же спасительной жалости, ведь так любящее сердце оттает скорее…
…Но дома меня ждал Везунчик, незаслуживающий стать жертвой моих театральных истерик. Антон имеет право злиться на меня, потому что я — тот, кто конкретно сглупил (и пока так и не понял, когда пропустил поворот и поехал дальше вслепую). Мои извинения, как и его данное под давлением жалости прощение, не изменят решения Влада. Что я и вынес для себя из походов к психологу, так это то, что застаивание негативных эмоций губительно; злясь на меня, Антон, я надеюсь, выразит заодно и досаду из-за нападения, во время которого дать отпор не сумел…
Нежданно обретенная прагматичность меня радовала, но была весьма недолгой, потому что — вот мой план на ближайшее время, думал я, угрюмо бредя до дома.
Покормить собаку.
Навестить Влада и уговорить его отказаться от поспешного решения.
Уничтожить мерзавцев, посмевших прикоснуться к Антону…
Тяжело дыша, я сжал в карманах кулаки, и ногти болезненно впились в ладони. На обочине сознания по заснеженной поляне, окруженной частоколом черных стволов, будто в клетке туда-сюда метался волк с горящими от голода глазами… Направить вскипевшую из-за событий сегодняшнего вечера ненависть на Влада я не мог, на Антона — и подавно, на себя — нет времени, на мне забота о другом живом существе. А потому выбор, как мне казалось, очевиден…
Квартира была настолько тиха — как глубоко спящее чудовище, в огромных кишках которого я бесцельно бродил, — что беззвуковой вакуум притягивал крики Антона, выгоняющего меня из палаты, заполнял ими каждую комнату. Эхо болезненных воспоминаний отпугивали лишь редкий стук когтей Везунчика по полу да позвякивание ошейника, когда пес потряхивал сонной головой. Точно плод моего подсознания, что обрел материальную форму и личную волю, Везунчик сунул нос за каждую дверь, вернулся ко мне, на кухню, и опустил пушистый зад посреди комнаты.
— Он сегодня не будет здесь ночевать, — впервые за последние часы заговорил я, и пес с тяжким вздохом прилег, как если бы понял меня.
Обычно он выбирает комфорт и спит на диване или в своем лежаке; в непривычном для него лежании на полу я видел отблеск тоски — потому что сам с удовольствием дожидался бы Антона, валяясь на паркете днями напролет, омываемый хандрой…
Пока Везунчик хрустел сухим кормом, я сидел возле его миски, прижавшись спиной к холодной, как и все в этой квартире, стене, механически укорачивал хлебец и пытался зацепиться хотя бы за одну самую незначительную мысль. Но все бесполезно. Когда я только-только познакомился с Антоном, в его отсутствие не мог написать ни строчки, — теперь же молчание в мысленном эфире перекинулось на всю мою жизнь, не ограничилось творческой сферой. Что я буду делать, когда он уедет в Англию?.. Семимильными шагами я начал приближаться к осознанию того, о чем предупреждал меня, кажется, еще психолог из школы Лизы и Антона: либо он говорил о губительности созависимости, либо я додумал это сам, вытеснив со временем суть его реальных слов… Не помню… Не помню, когда нормально в последний раз ел. Не помню, отсыпался ли вообще. Не помню, когда искренне улыбался и ощущал счастье. Тягостные переживания отодвинули великолепное вчера далеко-далеко и оставили меня посреди темного ночного леса, дремлющего под толстым светящимся девственной белизной одеялом: только холод, завывающий ветер, я — и рычащий волк…
Как тяжеленную плюшевую игрушку, я затащил Везунчика в постель и кое-как заснул, чувствуя ладонью размеренное биение преданного сердца. Свою подушку я отдал Везунчику, лишь бы не мешалась; зарылся носом в подушку Антона и только наполняя легкие ароматом его шампуня, сумел самую малость отдохнуть. Не без кошмаров, конечно. Без монстров и крови. Но лучше бы так, чем раз за разом слышать заслуженные обвинения из уст любимого человека и наблюдать, как его самолет теряется среди облаков…
Из-за тревожной ночи я смог проснуться только днем — и то потому, что Везунчик, снисходительно терпящий с самого утра, попросил вывести его, наконец, на прогулку. По возвращении домой я опустошил бутылку питьевого йогурта лишь из вежливости — чтобы не смущать собеседника китовым воем желудка. И этим собеседником сегодня должен был стать Влад…
Я ехал к нему домой, даже не пытаясь подобрать слова, набросать аргументы, способные переубедить его увозить сына прочь из гомофобной страны!.. Последнее я подумал с издевкой, хотел гипеболизировать мнение Влада о России, — но ведь так оно и есть… Да, времена стремительно меняются, и сейчас людей с нейтральным или позитивным отношением к представителям ЛГБТ в разы больше, чем в начале 2000-х, однако на фоне всей федерации это все равно капля в море… Я понимал логику Влада и, быть может, по этой причине не мог родить ни одного аргумента… Все сведется к тщетному канючинью с моей стороны!.. Но если я не попробую уговорить его оставить Антона в России, косвенно откажусь от любимого человека…
После первого же звонка в дверь Влад отворил ее угрюмо.
— Я знал, что ты придешь, — с сочувствием вздохнул он и удалился на кухню.
Раздевшись, я прошел за ним. Влад стоял над раковиной, в которой размораживалось мясо. Пасмурное небо вместо света бросало в окна тень, и в ней потонула просторная комната, обесцветилась и поникла.
— Хочешь выпить, перекусить?
— Нет, спасибо… Вы ведь знаете, зачем я здесь…
Он указал мне на стул, сам остался на месте. Расстояние между нами напоминало о разнице приоритетов, а тихо роняющее кусочки льда мясо — о холоде предстоящего разговора, абстрагированности от теплых отношений.
— Хоть ты-то должен понимать, что я так поступаю не из гадости. За вчерашний вечер я уже выслушал, какой я злопамятный, хватающийся за любую возможность отомстить, ведь когда Антон хотел уехать, я не соглашался, а теперь насильно увезу его отсюда; какой бессердечный диктатор, вбивший в голову абсурдную идею и нежелающий считаться с чужими чувствами и желаниями; навязчивый родитель, душащий ребенка, отказывающийся принимать его взрослость и самостоятельность…
— А где Павел?.. — совершенно невпопад спросил я.
Я вспомнил его не от страха за себя. Владу необходима была поддержка, откровенно переживающему из-за ссоры с сыном, — а кто может утешить и ободрить лучше, чем любимый человек?.. Влад понял меня верно, уперся обеими руками в столешницу, потупив взор.
— Он в командировке, знает о случившемся в общих чертах. В школьные годы он видел, как мне доставалось на почве той же гомофобии, очень лицемерной, и я не хочу, чтобы ему было больно еще и за Антона.
— Почему не перевести его в другую школу? — сорвалась с языка по-детски наивная надежда. — Проблема ведь не во всех учениках, а в небольшой группке тупых кретинов!..