Вакцина от прошлого (СИ)

— Я никогда не любил шумные сборища, пусть сейчас эти слова и звучат как жалкое оправдание… — поник он. — Но я правда в тот вечер хотел остаться дома. А Ник присылал сообщения, все звонил и звонил, потом приехал к съемной квартире, где я тогда жил, и у меня уже не осталось возможности твердо ему отказать. Мы поехали на вечеринку бывшего сокурсника. У Ника была машина, старая, подержанная, он меня привез. Мы надрались в хлам, — горько усмехнулся коленям Роберт. Неосознанно я повторил его смешок, приглушенный, отдушину для боли. — Он общался с людьми, со старыми приятелями и «потенциальными друзьями», как он всегда называл незнакомцев, пел, танцевал, пил, а я делал только последнее, потому что Ник подливал мне снова и снова. В итоге я просто перестал пить, лишь опускал губы в полный пивной бокал и глотал воздух, когда Ник на меня смотрел. Уже было за два часа ночи, когда нам пришлось быстро покинуть чужой дом, потому что Ника вырвало в дорогую восточную вазу, — смеялся Роберт и морщился, словно при всяком движении нутра в мясо впивалась колючая проволока. — Мы не могли ехать на машине Ника, так как были пьяны. Он предложил заночевать в авто, а я отказался, сказал, что двухчасовая прогулка меня протрезвит и так я смогу поспать уже дома. Я уговаривал Ника остаться, не бросать машину, но его было не переспорить; редко мне это удавалось за годы нашей дружбы… Помню, — нахмурился Роберт, неизменно глядя в никуда, — темные ели кругом… вдоль широкой дороги. Там весь район такой, дикий, практически лес, отделенный от города кольцом… железной дороги… Ник перекинул руку мне через плечо, горланил что-то спьяну, счастливый, улыбка от уха до уха, а ноги заплетались, так что я его порой чуть ли не на себе тащил. Мы добрели до железной дороги, пересекающей проезжую часть. Там не было ни предупредительных знаков, ни светофоров, ни шлагбаумов — ничего… Ник споткнулся о рельсы, я удержал его, хотел сойти вместе с ним с железнодорожных путей, но Ник оттолкнул меня, опустился на четвереньки меж соседних шпал, и его опять вырвало. Он стоял так с закрытыми глазами, уперев ладони в ледяные грязные рельсы, бледный, как Смерть. Его дыхание было сбивчивым, на мой голос он не реагировал, не мог ни сосредоточиться, ни в принципе соображать. Признаки алкогольного отравления налицо. Но я бы слишком пьян, чтобы понять это, думал, вот-вот тошнота отпустит его, он сам поднимется и мы сойдем с путей… И вот тогда-то мы услышали шум… шум приближающегося поезда…

Роберт походил на загнувшийся внутрь сухой лист: голова была опущена, плечи ссутулились, спина колесом. То ли бремя пережитого давило на него сверху и справиться с чудовищным весом он был не в состоянии, то ли всеми усилиями защищал еле живое, едва бьющееся сердце, потому и согнулся над ним, прикрыл подрагивающим из-за судорожного дыхания телом.

— …Это был товарняк с выключенными буферными фонарями. Рельсы вибрировали от грохота колес. Я сперва попятился, но увидел, что Ник не собирается подниматься! — а поезд был уже близко… Я зашел обратно на рельсы, схватил Ника за шкирку, потащил за собой. Он был куда тяжелее меня, еще и цеплялся за рельсы пальцами, не осознавая, что я пытаюсь его спасти!.. Я видел поезд, мчащийся на нас… От шума закладывало уши, от страха — мышцы слабели, все тело — немело!.. Что было сил я дернул Ника с рельсов, сам упал на покрытую выбоинами старую дорогу; товарные вагоны, сменяющие друг друга под адский скрежет, слились в грохочущую стену!..

Я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — застрял где-то посередине, остолбенев. Роберт выглядел так плохо, словно переживал описанное вновь: бледный, измученный, дрожащими руками скрывающий лицо.

— Когда я упал, ударился затылком об асфальт: все, что видел, двоилось, качалось, расслаивалось… Ночное небо, верхушки близрастущих елей… грузовые вагоны… Тишина наступила внезапно, будто меня оглушило взрывом гранаты, — поезд умчался прочь. Первым делом, еще не до конца придя в чувства, я согнул в коленях ноги, чтобы почувствовать их, каждый палец — убедиться, что все на месте… слишком близко к рельсам я был… Повернув голову налево, я увидел Ника… Он лежал на спине, смотрел на черное небо так же, как и я несколькими секундами ранее; рот был открыт, глаза — еще шире. Он морщился, непрестанно моргал: не понимал, что происходит сейчас и что случилось… Он боялся двигаться, возможно, тоже был дезориентирован после удара головой. Лишь слабо кулаки сжимал и разжимал… Он лежал ближе к рельсам, чем я… Я… Я не смог перед поездом вытащить его с путей… Я пополз к нему, опуская взгляд: внизу его футболка была окровавлена, а ниже нее…

Роберт со всхлипом вжался грудью в колени, обхватил виски в надежде хотя бы сейчас выдавить прочь кошмарную картину. Меня душил ком в горле, кожу мучал несуществующий холод. Сколь бы я ни сопротивлялся, перед глазами все равно возник невыносимый образ: перепачканные в пыли кишки, выпадающие из перерубленного тела… Меня замутило, голова ухнула куда-то в темноту, но усилием воли я остался в реальности, чтобы Роберта не бросать одного.

— Господи Боже… — обронил я, зажав ладонью побледневшие губы.