Электронная книга - «Вакцина от прошлого (СИ)». Краткое содержание книги:
— Тогда мне тоже кружку. Покрепче…
Разворачивая остывшие панини, я между делом выглянул из-за косяка. Роберт сидел, склонившись над столом, длинными тонкими пальцами правой руки сжимал иголку, а левой — медвежью головешку, периодически запихивая снизу вечно вылезающую наружу набивку, похожую на теплый пышный снег. Фольга перестала шуршать, и в непривычной тишине Роберт поднял лицо — уперся уставшим, болезненно напряженным взором в меня, пойманного с поличным.
— Понимаю, — вздохнул он, продолжив работу, — крайне необычно, что взрослый мужчина, имеющий совершенно иную профессию, так «зациклен» на создании плюшевых игрушек… Но то, что я мужчина, не мешает мне умиляться при виде подобных зверюшек и миниатюрных нарядов для них. Мне нравятся большеглазые животные с пронзительными взглядами, пробирающимися с фотографий в самую середку души и отыскивающими в нас человечность. Я люблю детей: их непоседливость и неловкость очаровательны. Обожаю всякие мелкие безделушки, а если они еще и переливаются на солнце, то я вообще застыну, как ворона, и буду любоваться бликами… У всех своя личная тяга к прекрасному…
— Я знаю! Вы правы! — спохватился я. — И дело не в том, что это Вам не подходит! Наоборот: есть в этом что-то… непередаваемо нежное — в том, как хрупкие, милые, совершенно безобидные игрушки смотрятся в Ваших руках. Это как… увидеть малюсенький ботиночек для новорожденного на мужской ладони. От когнитивного диссонанса в груди гремит салют. — Едва я произнес то, что было на сердце, Роберт осветил стол легкой, как искра в громадной темной пещере, улыбкой, но ее было достаточно с лихвой, чтобы вся квартира наполнилась для меня теплом и светом. — Панини и кофе скоро будут готовы.
…Я не надеялся, что Роберт будет есть панини за обе щеки, между сглатываниями молясь на меня, «великого кулинара», однако та безэмоциональность, словно после долгой болезни, с которой он ел, все же подкосила меня. Даже слова благодарности его прозвучали серо, как ногтями по пластику, хотя, я знал, он был искренен. Просто энергия в нем практически иссякла. А раз так, стоит попытаться воспользоваться этим: на защиту угнетающей его правды заряда, наверное, тоже не хватит…
— Что случилось? — спросил я в лоб, сидя спиной к подлокотнику — протянув согнутые в коленях ноги к врачу. Он горбился над столиком, на этот раз с кружкой горячего кофе, пар коего грел его бледное, будто обледеневшее, лицо.
— Мне… нужно как можно скорее дошить этого медведя… Поэтому у меня пока нет времени ходить на работу…
Выбор следующего вопроса был столь бесконечно сложен, что если б не голубой плюшевый дружок, ожидающий меня в квартире, я бы растерялся и не смог отыскать внутри собственных мыслей жемчужину:
— Для кого этот мишка?
Роберт медленно поставил кружку на стол, подальше от драгоценных тканей, — на коробку с нитками. Пальцы его заключили лицо в птичью клетку, спрятали от меня говорящие столь о многом глаза.
— Для одной пациентки… Ее зовут Шарлотт, и ей три года… Мать пришла с ней на первый прием из-за жалоб на онемение, плохой аппетит, слабость, забитость носа без прочих симптомов простуды… Девочка не сразу доверилась мне, очень боялась, но в итоге из-за частых приемов привязалась, как и к одной медсестре… Мне пришлось передать ее другому врачу… как отказался… — судорожно выдохнул он, откинувшись на спинку.
— А… Эм… Почему пришлось передать?.. — ступил я на хрустнувший лед. — Слишком сильно привязалась?..
— Нет, это вообще не проблема. Но результаты многочисленных анализов сложились в такую… неприглядную картину, что мне пришлось направить ее к другому специалисту. Я не смогу ей помочь… Как, видимо, и он…
В давящей на нас тишине неспешно, но гулко бились сердца. Сам не знаю зачем, я все же спросил, как если бы ответ смог прояснить для меня все:
— А что у нее?..
Болезненными покалываниями в кончиках похолодевших пальцев я ощутил, как Роберта разрывает надвое — профессиональная этика, всеми силами защищающая конфиденциальность, и неподъемный валун, душащий его, простого человека. Немощно он уронил затылок на спинку дивана, вгрызся чернотой зрачков в покрытый тончайшими трещинами потолок…
— Нейробластома и рабдомиосаркома… — устрашающе, точно гром над самым теменем, прозвучали слова, не значащие для меня ничего. — И то, и другое — рак…
— О Господи… — обронил я, остолбенев.
— …Какой прогноз — ты сам вполне можешь представить… лишенный радужных перспектив… — подытожил он каменным голосом. Пар вился над кружкой и, несмотря на большое расстояние, заполнял все мои мысли, подменял их ничем. Только чувства оставались нетронутыми — и сжимали горло так, как, вероятно, пытали и Роберта все это время… — Ей всего три года, понимаешь?.. — внезапно повернулся он, и свет настенных светильников отразился малюсенькими лунами в его повлажневших глазах. — Всего три… И она вытянула дважды этот проклятый «золотой билет»… Это… просто несправедливо, черт возьми!..
Не я один почувствовал, как последние силы его иссякают; стремясь скорее сбежать от этой всепоглощающей слабости, Роберт вновь вцепился в иголку и голову медвежонка, с первым же стежком ненароком всадил иглу в указательный палец, зашипел сквозь сжатые зубы, но не отдернул руку. Замер с металлом, воткнувшимся в плоть.
— Мне очень жаль, Роберт… — нелепо выдавил я очевидность.
— Да… Мне тоже… чертовски жаль…
***
После работы я приезжал к нему домой каждый день. Готовил. Составлял компанию за ужином — чаще в тишине, нарушаемой позвякиванием столовых приборов. Оставлял еду на завтра в холодильнике, сообщал об этом всякий раз одними и теми же словами, словно попугай, и уезжал домой: чтобы прокручивать минувший вечер в голове снова и снова, проминая подушку да глядя в выдыхающий концентрированную ночь потолок… Несмотря на топь вполне обоснованной грусти, каждое следующее «сегодня» приносило облегчение, ведь чем бóльшим количеством лап обзаводился медвежонок для Шарлотт, тем невесомее, разбавленнее становилась и тишина за кухонным столом Роберта, а наше молчание — не таким траурным.
Вчера, покидая полюбившуюся квартирку, я точно знал, что увижу Роберта в клинике, и, пожелав спокойной ночи ему и сидящему на столике законченному медведю, покинул дом, сел на спортбайк и помчался навстречу ветру по пустеющим улицам. Эта игрушка — прощание с маленькой пациенткой: Роберт подвел черту, поставил точку, и как только расстанется с медвежонком, передав его хозяйке, для него, как и для нас, все вернется на круги своя.
Я искренне так полагал. Приехал в детскую клинику действительно воодушевленным! Сквозь ткань рюкзака спину грела пара контейнеров со свежей лазаньей. Знакомая медсестра, выйдя из кабинета Роберта, попросила меня подождать, и пока я сидел, барабаня пальцами по покоящемуся на коленях рюкзаку, из-за закрытой двери доносились веселые голоса: детский, женский и самого Роберта. «Хороший знак!» — подумал я и улыбнулся собственным рукам.
Дверь открылась скоро. Я поднялся в тот же миг; в коридор вышла молодая мамочка со стрижкой «гарсон», держа на руках маленькую златовласую дочку. Знакомые все лица! Заявившись к Роберту за рецептом на снотворное, я встретил ведь именно их! И у девочки в тот раз тоже был медвежонок! Роберт так разорится — раздаривая больше, чем по игрушке в одни руки! В тот раз ведь медведь был, кажется, желтый, а этот…
Рюкзак шумно зашуршал, брякнул молниями, когда ослабевшие руки мои опустились, пусть пальцы и не выпустили лямку. Ребенок лучезарно улыбался проводившему их до порога врачу, а из-под ее солнечных кудрей меня приветствовал блеском синих глаз цветастый плюшевый медведь — тот, которого, как я считал, больше никогда не увижу — и был этому рад… Женщина отходила от кабинета спиной вперед, все извиняясь, что они явились без предупреждения — просто чтоб отдать рисунок Шарлотт; над макушкой ее дочери — я не видел, но чувствовал — безумно быстро сменяли друг друга цифры… Время утекало — каждую минуту, каждую секунду!.. — ничто не могло это предотвратить, однако, очевидно, Шарлотт и ее мама об этом пока еще не знали…