Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма
- Автор: Гаузнер Жанна Владимировна
- Год: 1966
- Язык: русский
- Год: Москва — Ленинград
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Париж — веселый город. Мальчик и небо. Конец фильма». Краткое содержание книги:
Отличительная черта творчества Жанны Гаузнер — пристальное внимание к судьбам людей, к их горестям и радостям.
В повести «Париж — веселый город», во многом автобиографической, писательница показала трагедию западного мира, одиночество и духовный кризис его художественной интеллигенции.
В повести «Мальчик и небо» рассказана история испанского ребенка, который обрел в нашей стране новую родину и новую семью.
«Конец фильма» — последняя работа Ж. Гаузнер, опубликованная уже после ее смерти.
Гора по ту сторону Арагвы сияла золотом, вся.
А по верхнему отсеку извилистого шоссе с белыми столбиками по краям, которые отсюда казались точками, ползли какие-то жуки.
«Что это? — подумала Кира. И вдруг поняла: «сайгаки»!
Там внизу, у моста, скрытого косогором, режиссер уже начал командовать в рупор.
Кира там не нужна, внизу. Она все наладила, кажется. Впервые за целое утро почувствовала, что бешено, до головокружения, голодна. И вспомнила: лаваш с сыром! К его корке прилипли крошки табака.
Она не стала их счищать и вонзила зубы в мягкий хлеб, дрожа от голода и нежности.
А едва она спустилась на шоссе, Мусатов закричал:
— Где вас носило!? Мальчишку на ишаке, Кира, живо! Чтоб был тут!
На закате того же дня в Пасанаури Мусатов вышел на каменистый берег и лег, раскинув руки. Он устал и был доволен.
Небо, насыщенное лучами, еще светилось, но здесь, в глубине ущелья, уже опустилась тень. Серо-голубая Арагва шуршала и пенилась. За домами в яблоневых садах, окруженных низкими, по пояс, заборами из плоского камня, гудели машины. Горы прижали поселок к самому шоссе.
По крутой тропке спускался к Арагве бородатый всадник, пригнувшись на ковровом седле; над скалистой вершиной чистым серебром сверкнул рейсовый самолет.
Мусатов так устал, что даже курить не хотелось. Он, кажется, наснял сегодня совсем не скверный материал. Особенно — все крупные и средние планы ребячьих физиономий.
Особенно — тот план, через ветровое стекло, когда Бабурия завладел баранкой «сайгака», а Тициан Калами уселся рядом, на переднем кресле, и подмигнул лукаво, будто дразня тех, кто любит занимать передние места. Он потом читал стихи, старый поэт, но не те, которые вспомнил Мусатов, а другие, о блудном сыне, и, наверное, неспроста, потому что встреча Бабурии и Гургена удалась на славу.
Гурген, завидя колонну автобусов и толпу, не мог не выскочить на середину шоссе, а Бабурия, завидя Гургена в т а к о й д е н ь, не мог не закричать поверх голов:
— Гурген, да-ра-гой! И ты здесь? И ты поздравить пришел? Замечательно!
А Гурген отреагировал именно так, как нужно было, да и могло ли быть иначе? Золотое солнце, резвый ветер, толпа, шум, великолепные — темно-вишневые, с желтой полосой, — сверкающие машины — целый караван, подарок республике! Ведь это такой же праздник, как вселение в новый дом или пуск гидростанции на бурной горной речке! Это — радость. Она заразительна. И порождает иные, добрые чувства.
Гурген осклабился, поцокал языком и стал продираться сквозь толпу, ни на кого не глядя. Он не кинулся в объятия Бабурии, он только подошел к нему вплотную, заломив шапку на затылок. И Бабурия сдвинул свою панаму на затылок. Так они постояли друг перед другом, улыбаясь. Бабурия потрепал Гургена по плечу и легонько толкнул его в грудь. Тот от смущения все улыбался, глядя себе под ноги, а потом пожал Бабурии обеими руками локоть. Повернулся на каблуках и побежал обратно к своей баранте.
Поработали нынче. Славный день.
…С гор повеяло свежестью. Лежать на камнях было неудобно, он встал и побрел вдоль Арагвы к себе.
Славный день, славный день.
Мусатов прошел в свою горенку и распахнул окно в яблоневые заросли. Влетела птаха, уселась на камеру, лежавшую на столе, прямо на ободок объектива, и упорхнула.
Он погляделся в зеркало; ну, неприлично черен. А усы отросли так, что лезут в рот.
Он подстриг их тупыми хозяйкиными ножницами.
Потом прилег на ларь, покрытый домотканым ковром, который служил ему постелью.
За яблонями у калитки, выходящей на шоссе, остановился «вездеход» Варкеша, Мусатов узнал его по скрипу тормозов. Это Кира вернулась из Тбилиси. Но почему она подъехала сюда? Значит, привезла какие-то новости.
«Неприятные», — сразу подумал Мусатов. Он встал с ларя и подождал.
Через минутку Кира появилась под яблонями и подбежала к открытому окну. Она устала, у нее посерело лицо.
— Виктор Кириллович, — сказала Кира, — вам скоро придется вылететь в Москву.
— Как, до конца съемок?
— Да, через несколько дней, через неделю.
— Это еще зачем?
— Смотреть материал.
— Это еще зачем?
Он взглянул на Киру неприязненно, почти злобно, будто это она сама все придумала.
— А кто хочет смотреть?
— Ну… дирекция… редакторы.
— Оружейников в отпуске? Савицкая за главного?
— Да, — ответила Кира совсем тихо, чтоб он еще больше не рассердился.
— Понятно. Никуда я к чертовой бабушке до окончания съемок не поеду.