В пору скошенных трав

— Ну-ну!.. А на Тихом не служил? Нет? Жаль. Меня сюда-то, в Россию, с Тихого перебросили… Прямо под Ленинград, в прорыв блокады. С колес — в бой. На фронте никто из ребят не был… А ребята на подбор: все косая сажень, красавцы… были… Раздали нам маскхалаты — и знаешь, никто не надел. Такую силу чуяли, такую ненависть к фрицам — казалось, р у к а м и  всех передушим. В атаку пошли в одних тельняшках… Поднялись — ну просто богатыри… Не верилось, что такие ребята могут погибнуть… А погибли. Все поле усеяли. Как птицы лежали… На белом снегу черные птицы. Безрассудство, конечно, теперь понимаю… А тогда…

— …при батарее у меня всегда — пэтээровцы. Очень удобно. И против танков они, и против самолетов. Чего улыбаешься? Против самолетов противотанковое ружье — за милую душу. Пикировщики — знаешь ведь, какая морока… Но тут выдержка нужна. Главное — не запаниковать. Пикировщик совсем низко к земле выходит, так низко — летчика видно как облупленного. Да! Очень хорошо видно: посмотришь — и глазами с ним, с гадом, встретишься… И тут надо из ружья жахнуть  п о  ф о н а р ю. После этого фриц не возвращается. Боязно. А двоих мы сбили… Вот какая петрушка: зенитки по танкам, а пэтээр — по самолетам…

— …лежали мы, лежали в сарае этом… Чувствую: на животе раны болят. Что такое? Все зашито и хорошо заживало… А тут — ну спасу нет — ножом режет… Залез я пальцем под бинты, пошарил, а там… ч е р в и!.. Ну, думаю, дело дрянь — заживо сожрут… Надо спасаться. Встал кое-как, пошел враскорячку… А одет в нижнюю рубаху и в подштанники. На рубахе орден привинчен, а подштанники без завязки без пуговиц — держу левой рукой (правая на повязке). Вышел из сарая. Жара  с т р а ш е н н а я. Дорога. Ладно, куда-нибудь приду… Шел, шел… Навстречу — деревенские бабы, несут корзины с яблоками. Окружили меня, ахают, охают. Спрашиваю: где тут госпиталь? Н а  с т а н ц и и, говорят, два километра. Мы туда, говорят, яблоки несем, идем с нами, говорят. И мне яблоки суют. А куда их положить? Карманов нет. Держи, говорят, в подол. Я рубаху взял за подол… А подштанники соскочили… Стою средь баб, середь дороги без порток… Так стыдно стало — провалиться. И знаешь… Ни одна не улыбнулась. Ни слова не сказали. Веревочкой мне помогли подштанники подвязать; до станции проводили. А там как раз санитарный эшелон; меня в него — и в тыл…