Падшее Просвещение. Тень эпохи [litres]

Философский пласт мольеровского творения прекрасно сосуществует с шутовством. Так, процедура низвержения в ад нечестивого грешника может показаться забавным театральным аттракционом. «Ряженный» командор (в одежде римского императора), возможно, воспринимался современниками Мольера как представитель мира театра, от имени которого карается севильский соблазнитель. А сама сцена примерного наказания блудодея с ее шумовыми (гром) и световыми (яркие молнии, языки пламени) эффектами – бурлескным эпизодом, не скрывавшим своей машинерии и шутейного смысла.

И если исходить из концепции М.М. Бахтина «Слово в романе», в соответствии с которой стиль романа заключается в сочетании различных стилей, а язык романа это сложная система «языков», данная в игровой форме, то вполне можно предположить, что образ мольеровского Дон Жуана – это не что иное, как воплощение подобной стихии романного стиля и слова на сцене, то есть такой словесной стихии, которая соответствует самому процессу постоянной изменяемости жизни. Герой Мольера представляет из себя не какую-то раз и навсегда данную характеристику, как это было принято в поэтике классицизма, а некий процесс «становления». Дон Жуан – это отражение самого Духа Жизни, или Духа Природы. Поэтому он и неуловим для строгих отповедей. Он и подл и героичен одновременно, он низок и высок, он правдив и лицемерен и не боится принять вызов, даже если этот вызов исходит из инобытия. Обычные проделки ловеласа и повесы вырастают до уровня чуть ли не теологических рассуждений и если Дон Жуан и есть Дух Природы, то Бог – это Тот, кому он от лица постоянно меняющейся Природы бросает вызов. Вот она, основная болевая точка всего века Просвещения, исходящего из воззрений на Природу, чьим адвокатом и выступят Руссо, Вольтер и другие. Создается впечатление, что в пьесе Мольера речь идет о знаменитой цитате из «Исповеди» Бл. Августина, в которой он рассуждает о природе зла: «Поэтому, когда спрашивают, откуда зло, прежде всего надлежит выяснить, что такое зло. Ибо оно есть не что иное, как повреждение либо меры, либо образа, либо порядка природного. Злою, стало быть, называется та природа, которая была повреждена: ведь природа неповрежденная есть, вместе с тем, и благая природа. Но, даже и поврежденная, она благая, поскольку она природа, и она злая, поскольку повреждена».