Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Наталья Дмитриевна Шаховская уехала на три дня в Дмитров к сестре, Михаил Владимирович в такие дни ужинает у нас и вечера проводит со мною. Но сегодня мне захотелось остаться одной.
Наташа — самое светлое, чистое, ничем не омраченное житейской, никакой ошибкой и неосторожностью явление жизни моей и ангел-хранитель моих нелепых дней, каким ты некогда бывала.
В институте вечерние часы. В трапезной, где три огромные иконы, за столами, где обедали монахи, семинарий мой и рассказывание третьего дня — «Детство и Отрочество» разбирали. «Семинаристки» мои полюбили эти наши собрания. И мне дают они что-то живое, намек на дело. И еще слушали мы все Флоренского — это великий мыслитель, тонкий, глубокий и немного поэт. Читает историю культуры.
Женя Бирукова в Ростове еще, и из Ростова никаких вестей почему-то. Мать сидит в другой комнате недвижимо, как уснувшая большая птица при свете лампады (горное масло). Лисик, пиши чаще. Господь с тобой. Обнимаю тебя нежно.
Буду жить с Вами, Вавочка, но не теперь. Папа не сможет быть один.
Вавочка, в жизни ко мне прикоснулась Радость. Это я наверное знаю. И я не могу жить иначе, как под знаком Радости. Грозен и тяжел бывает лик ее, и он никогда не лжет. Вот — живу с папой, зарабатываю паек и вижу сны. Теперь — это.
О, Вавочка, как бы умом, разумом я ни понимала, что это «вне жизни», «никуда не годится», м<ожет> б<ыть>, это далеко от «делания в духе» и от участия в общей жизни своего времени… Но, если я потянулась «на все другое», то кто же сделает очередное мое дело жизни?
Ах, слов нет. Да и не надо. Какая-то главная правда, один из ликов (это и есть Радость?) все про меня знает, Вавочка, бросить Ив<ана> Вас<ильевича>, теперь такого беспомощного — да это же просто нехорошо. И не надо больше говорить об этом.
Володя, брат — за него не боюсь, он уже пошел по своей дороге (очень трудной, т. к. придется и учиться, и работать).
А о Всеве и о Боре — мучительно до жесткости нет вестей месяцами, как реки в песках, теряются, ныряя под землю, и выныривая в неожиданных краях. И я уже привыкла не знать, где они и что они, и только рада, что живы.
Лис мой родной, третьего дня я вернулась из Москвы, где жила больше недели. На столе моем в комнате, убранной елками, ковриком и картинами моего приготовления (Лида праздновала так мой приезд), застала на столе возле игрушечной лавры два твоих письма.
Все теплое, легкое, золотистое из крылатых стран Радости, что связывает меня с тобою, обняло меня и ушло со мною в постель, куда я свалилась от московского переутомления.
Я уехала в Москву с вопросом: вернусь ли в Сергиев. Поняла, что надо вернуться, что М.В. осиротеет в мировых пространствах без меня и, вообще, изменится к худшему лицо мира.
И по-новому смотрят на меня плакучие наши березы и старые ели… «подожди немного, отдохнешь и ты»… В Москве я узнала, что ушла на отдых Наталья Николаевна[411]. Помнишь ее золотое убранство головы, бледные бирюзовые глаза, красоту, одиночество, неуменье жить? Все это спит в Киеве на Байковой горе.
Отдыхает и Сережа Кудашев[412], сын Екатерины Васильевны — уже с января, в Сочи. Она не знает об этом. Не могу измерить, как велико ее горе. Мальчик, единственный, нежнолюбимый, несчастный в браке. У него был обреченно зачарованный вид. Близка к отдыху Надежда Сергеевна Бутова. Когда я была в Москве, меня не пустили к ней. И она не захотела, не смогла видеть меня. Я это понимаю, но мне грустно, грустно. В грусти этой утешение, что скоро увидимся. Сейчас, когда я пишу это, она, м<ожет> б<ыть>, свободна уже от уз своей исстрадавшейся плоти и тяжелого жребия. Пишу об этом спокойно. Она готова больше нас всех к этой милости — к вести свободы и разрешения земных бремен.
Религиозность ее за последние годы выросла в широкую полноводную реку, которая понесла ее теперь, как хорошо оснащенный корабль к берегам вечности.
В Сергиево переезжает и поступает в институт Шура Дзбановская. Отчасти из-за меня, отчасти из-за наук, больше же всего, чтобы не быть в одном (доме), городе с Валей. Душа ее выросла в этом испытании. Другие стали глаза. Крепко сжаты губы. И нет гнева, нет мелких счетов. Добра и внимательна к Виктору Константиновичу. И оба очень мучаются.
411
Наталья Николаевна. — Речь идет об умершей в 1920 г. H.H. Кульженко. См. коммент. 5 к дневнику 1916 г.
412
О Сергее Кудашеве см. коммент. 31 в дневнике 1920 г.