Магнолии были свежи (СИ)

— Ну, ты правда не обижаешься? — он нежно провел рукой по ее щеке, и Аньеза едва сдержала слезы. — Я не хотел задеть тебя, правда.

— Я очень люблю тебя, Эдвард.

«Прощай, мой дорогой»

Может быть в ее глазах показалось что-то странное, потому что он вдруг дернулся и захотел было что-то сказать, но в этот момент на лестнице раздался топот, и в следующую секунду в спальню влетела Полли, вся растрепанная, красная, с таким выражением ужаса в глазах, что они оба замерли.

— Что, Полли? — сказала Аньеза. — Что случилось?

— Мадам… — всплеснула руками горничная; она никак не могла выговорить ни слова. — Там Мадам… Мисс Мадаленна…

— Что с Мадаленной?

— Что с Хильдой? — хором воскликнули они.

— Мадам трясет мисс Мадаленну! — наконец крикнула Полли. — Трясет и ударила ее! Моя бедная мисс Мадаленна, моя бедная девочка! Сэр, миссис Аньеза!..

Аньеза ничего не слышала, кровь стучала в ее ушах так громко, что ей казалось, будто начался ураган. Она едва слышала шаги Эдварда за спиной, чудом не сломала себе шею, пока неслась по пролетам лестницы, казавшейся такой длинной в эти минуты. Это была последняя капля, все перестало существовать для нее перед угрозой жизни ее девочки. Миссис Стоунбрук выбежала в гостиную и на секунду замерла. Хильда, вся багровая от гнева, трясла Мадаленну так сильно, что у той растрепалась вся прическа, и тщательно уложенные локоны падали на лицо и спину. Аньезу прошиб холодный пот, когда она услышала кашель своей дочери и поняла, что Хильда ухватила ее за шею. Крик, бормотание Фарбера, тщетно старавшегося разжать цепкую хватку своей хозяйки и белое, спокойное лицо Мадаленны, которая не плакала. Ее дочь удерживала руки Бабушки, но та скрежетала так, будто в нее вселилась нечистая сила.

— Хочешь меня позорить, да! — кричала старуха. — Позорить меня вздумала, мерзкая девчонка?! Ничего, я еще выбью из тебя эту дурь!

— Довольно! — Аньеза сама не поняла, как смогла оттолкнуть Хильду, что та покачнулась и чуть не упала; в эту минуту Аньеза больше всего желала, что бы та умерла. — Уберите от нее свои руки! Хватит! Эдвард! Эдвард, уведи ее! Мадаленна, милая моя, моя девочка. Фарбер, принесите воды! Живо!

Эдвард наконец оправился от ступора, и в следующую секунду скрутил Хильду и вывел из гостиной. Мадаленна молчала и только хваталась руками за горло, стараясь прокашляться. Аньеза прижимала ее к себе, наверное, слишком крепко, но ее дочка не сопротивлялась, и миссис Стоунбрук едва не вскрикнула, когда почувствовала, как Мадаленна робко обняла ее в ответ. Господи, двадцать лет они жили в этом аду, двадцать лет ее девочка не знала ни добра, ни ласки, и она еще сомневалась, стоит ли им уезжать или нет. У них есть немного сбережений, им хватит этого, чтобы найти небольшую квартиру где-нибудь на Флэтчер-роуд, только бы уехать отсюда навсегда и позабыть про все. Фарбер подоспел с водой, но когда Мадаленна повернулась к Аньезе другой щекой, по лицу матери пробежала судорога — на белой щеке отчетливо виднелось пятно от удара, на шее проступал синяк, а все запястья были такими красными, будто их облили кипятком. Гнев. Она чувствовала только его, и он поднял ее на ноги.

— Фарбер, отведите Мадаленну на диван. — металл в голосе стал таким заметным, что бедный дворецкий уставился на нее во все глаза. — И позовите Полли, мисс Мадаленне надо будет поправить прическу.

— Мама, — прошептала Мадаленна, но Аньеза только погладила ее по голове.

— Не беспокойся, дорогая, все будет хорошо.

— Вставайте, мисс Мадаленна, — бережно приподнял ее Фарбер. — Пойдемте на кухню, я вам налью чаю, там как раз ваши любимые пирожные… Пойдемте.

Аньеза оправила на себе платье, и звук ее каблуков разнесся по всему дому. В Зеленой гостиной слышался чей-то приглушенный разговор, чьи-то крики, но она распахнула дверь и, не обращая внимания на Эдварда, прошла внутрь. Ей была нужна только Хильда. Сколько лет она терпела ее ради мужа, сколько лет она говорила Мадаленне, что «Бабушка нездорова, Бабушку надо беречь», и только сейчас она начала понимать, как сильно она ненавидела эту ведьму. Двадцать лет, ей не хватило двадцать лет, чтобы принять выбор своего сына, чтобы полюбить свою внучку, так почему Аньеза была обязана это терпеть?

— Как ты смела поднять на нее руку? — метался по комнате Эдвард. — Как ты смела ударить мою родную дочь?! Как ты… — он не закончил, на лице Хильды появилась злорадная гримаса.

— Твою родную дочь! Как она вообще смогла стать твоей дочерью, это итальянское отродье! Аньеза и Мадаленна! Их надо было выгнать из дома еще тогда, когда умер Эдмунд!

— Мама! Замолчи немедленно!

— Пусть продолжает! — Аньеза сама с трудом узнала свой холодный голос. — Пусть продолжает. Что Эдвард еще не знает о нас? — с каждым шагом она подходила еще ближе. — Что вы хотели сказать?

— Ты меня не напугаешь, Аньеза. — презрительно рассмеялась Хильда. — Ты и твоя отвратительная дочь, вы…

Слова Хильды прервал звук пощечины. Бабушка сначала оторопело смотрела на свою невестку, потом на Эдварда, смотревшего на жену с нескрываемым ужасом, а потом она заверещала, но каждый ее писк доставлял Аньеза такое удовольствие, что она едва не смеялась. Это была расплата за долгие годы мучений, пыток, постоянных оскорблений и темных комнат. Эта женщина мучила ее родную девочку, и только сейчас Аньеза поняла, как она хотела ее страданий. Она могла истязать ее, но поднимать руку на Мадаленну она не имела права.

— Аньеза, что ты… — Эдвард осекся ирастерянно смотрел то на свою жену, то на мать.