Электронная книга - «31.10 (СИ)». Краткое содержание книги:
Пронимает даже Шерлока. Даже его ужасает то, чему они стали свидетелями – знал бы тот, насколько на самом деле «тот» мир близок к их миру! Вот тогда бы он не стал высмеивать ни Джона, ни миссис Хадсон с их байками. Ватсону даже в какой-то момент жалко и детектива, и их заказчика – если бы они видели то, что видел Джон в Афгане, возможно, справились бы с этим легче. Но совсем скоро жалеть Шерлока уже не хочется. Очень скоро его на полном серьезе хочется убить! Он снова ставит над Джоном опыт, и на этот раз это не безобидная проверка, насколько обычный человек может быть восприимчив к слуховым раздражителям – на этот раз он безжалостно травит своего друга-соседа-напарника какой-то химией, вызывающей такие галлюцинации, что Джон заново поседел! Вот это уже ни в какие рамки неординарности Шерлока не вписывается. Это подло! Это низко! Это бесчувственно! Ватсон так ему и заявляет. И ему совершенно плевать, что эксперимент оказался разгадкой этого дела, что они спасли Генри от помешательства и вывели преступника на чистую воду. Джон должен быть и будет другом, соседом и напарником, но не лабораторной крысой, которую легко можно заменить такой же! Шерлок дал ему очень много, боже, почти все, но если это значит, что в ответ Джон должен будет терпеть унижение, то к черту тогда такую жизнь! К черту Шерлока Холмса! И даже Грегори не остановит Ватсона от того, чтобы заявить это в лицо детективу. А еще лучше – врезать! О, теперь Ватсон понимает, для чего Холмс-старший «отрядил» им Лестрейда – не столько прикрыть в опасном деле, сколько оградить Шерлока от его же такого «примитивного» друга.
Джону противно от этого до тошноты. Джону больно. Его сердце как будто треснуло. И он совершенно не понимает спокойствия Грега – ведь наверняка же знал, чем был мотивирован Майкрофт, и еще лучше он знает самого Шерлока – был на месте Ватсона не раз. Но Лестрейд только вздыхает с грустью, смотрит в сторону без вины и смиренно пожимает плечами – мол «это же Холмсы, что с них взять? Гении и злодейство, и все такое прочее…» Его Джону тоже хочется схватить за грудки и встряхнуть – кем бы они ни были, это не дает им никакого права! Да, он терпел, когда Шерлок щедро делился своим раздражением на человеческую глупость. Он сжимал зубы, когда Холмс намеренно ему лгал. Он закрывал глаза на грубость, наглость и равнодушие – на все, что нес детектив, находясь в плохом настроении. Но у любого терпения есть предел, и Джон не вынесет жестокости к близким людям. Ему плевать, что с его стороны это может быть похоже на лицемерие – он, в конце концов, влюблен! И он не потерпит, чтобы на его чувства отвечали так! Чтобы с его чувствами так обходились.
Ватсон очень хочет, чтобы до Холмса все это дошло с первого раза. Чтобы ему не пришлось повторять и снова выворачиваться наизнанку. Чтобы ему не пришлось напоминать о том, что Шерлок и так прекрасно знает – Джон – солдат, и честь для него не пустой звук. И каким бы «социопатом» Шерлок ни был, а ему придется с этим считаться.
Холмс, кажется, слышит его. Кажется, даже понимает. Ватсон не видит в нем раскаяния, но видит вину и что-то… что-то, что напоминает ему о Хэллоуинах в Афганистане. Мертвую пустоту в чужих глазах. И он тут же сдается – Шерлока не переделать, переделывать придется себя. Спуститься, наконец, с небес на землю и перестать потакать своей влюбленности. Заставить ее прекратить пускать пыль в глаза и позволить увидеть Холмса таким, каков он есть, без прикрас. Заставить ее прекратить обнадеживать Джона и хотеть большего, когда он уже смирился довольствоваться малым.
Он думает об этом всю обратную дорогу в Лондон. Не отвечает на аккуратные, пристыженные взгляды Шерлока и молчит. Даже когда тот пытается завести разговор. Даже когда нарушает скоростной режим или приносит с заправки два стаканчика кофе – с молоком для Джона – надо же, он об этом помнит! Но Ватсон все еще обижен и хочет побыть в тишине, чтобы просто это пережить. Переварить эту горечь, чтобы завтра или еще через день он смог вернуться к тому, что было. Нет, конечно, уже навряд ли все так будет, но Джон сможет попытаться вернуть им привычную манеру общения, а со временем забыть о причиненной боли. Он пытается сделать это прямо сейчас – даже не обращая внимания на праздничные гуляния и наряженную толпу, что отмечает очередной Хэллоуин. Для Джона он запомнится только болью, и он уже так вымотан, что надеется, что произошедшего было достаточно в качестве «ежегодной неприятности». У него нет сил на что-то еще. Пусть на этом все закончится еще до полуночи.
Миссис Хадсон оставляет им курицу в сливочном соусе в качестве позднего ужина, и тарелку со сладостями. От конфет Джона уже тошнит, ему вообще кусок не лезет в горло, но от чашки чая после долгого переезда он ни за что не откажется. Шерлок уходит в свою комнату и, судя по громким шорохам, вымещает свое раздражение, разбрасывая вещи. Ватсон опирается на кухонный стол, греет руки о чашку и давит горькую улыбку на губах – он бы хотел думать, что раздражение Холмса направлено не только на него, но и на себя. На себя – в первую очередь. И он даже посмеет на это понадеяться, когда Шерлок стремительно возвращается на кухню и нависает над Джоном. Он видит в его глазах гнев, боль, ехидство и почти смятение – ну с чего он взял, что если Ватсон сказал, что простил, то тут же, в одночасье, вновь станет добрым, послушным и понимающим?
– Ты теперь всегда будешь так на меня смотреть? – Шерлок удерживает его взгляд своим, а говорит так, как будто и правда осознает ценность их дружбы.
– Как «так»? – Джон старается выглядеть равнодушным и не показать, что кроме глаз напротив, он видит, как за чужой спиной расползается безмолвная тьма – прямо посреди залитой светом кухни. Тьма на краях отдает красным, электрический свет теряет контраст и выцветает, а по ногам ползет холод.
– Как на того, кто тебя предал, – цедит Холмс.
– В какой-то степени так и было, – медленно, ровно и тихо отвечает Ватсон. Делает еще глоток из чашки, уже не чувствуя вкуса, продолжает смотреть в глаза и совершенно не придает значения тому, что старые напольные часы в холле начинают отбивать полночь. Для него все это длится уже несколько лет.
– Ты не смеешь меня судить. Ты ничем не лучше меня, – в голосе Холмса остается только злость – ледяная, обжигающая и пустая. И Джону уже абсолютно ничего не кажется – Шерлок на самом деле выцветает и теряет краски, становясь мертвенно-бледным в сереющей рубашке.
– Поясни, – Ватсон замирает и раздвигает губы со всей осторожностью на какую способен – афганский Хэллоуин, такой, каким он должен был быть.
За десяток напряженных секунд все кухонное пространство становится равномерно серым – только пальцы Джона на чашке перед лицом все еще телесного оттенка. Но как только часы заканчивают бить, оцепенение спадает – Шерлок резко взмахивает рукой, попадая Джону по ладони, и чашка падает на пол и разбивается. Ватсон вскидывается, напрягается, как для прыжка, хмурит брови, а Холмс шагает навстречу, вплотную и хватает его за плечи стальными пальцами.
– Ты! Три года! Прятался от меня! И все еще смеешь в чем-то обвинять?! В черствости, в равнодушии, в жестокости?! Ты! – еще немного и он начнет трясти Джона из стороны в сторону. Ударит, раздробит кости, сдавливая пальцами все сильнее, вопьется зубами или свернет шею. Ватсон видит алые всполохи безумия в глазах напротив. Он видит гнев, боль и невыносимую жажду, что всегда первой читалась в мертвых глазах то ребенка, то подростка…
Как он мог не догадаться? Как он мог позволить себя одурачить? То, что призрак прикинулся человеком, совершенно не отменяет того факта, что они снова встретились на Хэллоуин… Что череда этих встреч продолжается, что «той стороне» все еще что-то нужно от Джона Хэмиша Ватсона, что неизвестное все еще грядет… Каким же наивным и глупым нужно быть, думая, что все эти «галлюцинации» могут быть чем-то нормальным для мира людей. Что обычный человек может вот так просто взять и начать видеть «призраков»…