Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Он шагнул к ней — и снова, как при свидании в Комендантском доме, исчезло все, и жандармы, и спутники, и изба станционного смотрителя. Они сидели на скамье, в углу, держа друг друга в объятиях, и молчали. Вера Алексеевна, почти скрытая от посторонних глаз широким плечом мужа, прижималась к нему, телом к телу, щекой к щеке, и слушала гулкий и частый бой у него в груди, толкавший ее против сердца. Ей было жарко, до одури пахло сеном и овчиной, а от мужа еще лошадьми и пылью. Остальные сгрудились в дальней части комнаты и из деликатности говорили, понизив голос… Оболенский, глядевший в окно, первым нарушил молчание. Он произнес, словно ни к кому не обращаясь:

— Скоро ехать.

Вера Алексеевна при этих словах опомнилась.

— Возьми, возьми… — Она совала мужу, непонимающему и обмякшему, какой-то сверток. — Тут деньги, Егор Францевич передал. И вот еще…

Она сняла с шеи кожаный шнурок, на котором висел мешочек вроде ладанки.

— Здесь кольцо, медальон с волосами детей и Сашенькин образок… ты слышишь ли меня?

— Ехать, ехать пора!

Жандарм шагнул к Артамону. Давыдов, гремя цепью по половицам, заспешил к нему; видимо, он живо представил, что будет, если Артамона попробуют увести силой.

— Постой, голубчик, не трогай, мы его сами выведем.

Вера Алексеевна попыталась осторожно высвободиться из рук мужа, но они точно закоченели на ней. Взгляд у Артамона был безумный…

— Тёма, мне больно, — тихонько сказала она. Только тогда Артамон как будто ее услышал…

Давыдов наклонился к нему.

— Артамон Захарович, надо ехать. Не упрямься, повредишь себе…

Он под руку, как ребенка, повел Артамона к двери, а тот все не выпускал Веру Алексеевну, тянул ее за собой… та в испуге откинулась назад, и янтарные четки, надетые у мужа на запястье и обмотавшиеся вокруг пуговицы у нее на рукаве, лопнули. Артамон кинулся собирать — и тут Давыдов с Оболенским, на два голоса уговаривая жандармов потерпеть, оттеснили его кое-как, ухватили под локти и почти потащили к порогу.

— Вера Алексеевна, родная, не выходите, пока мы не уедем, ради Бога! — взмолился Давыдов. — Сами видите, что делается…

Они вдвоем кое-как вытолкали его в сени, на крыльце запнулись и чуть не повалились все трое. На дворе, впрочем, Артамон перестал сопротивляться и сам поскорее залез на подводу. Лег ничком на дно, укрылся с головой и тут же глухо зарыдал, вздрагивая всем телом. Давыдов, устроившись рядом, сам со слезами на глазах, тихонько басил:

— Полно, Артамон Захарович, слезами делу не поможешь… даст Бог, свидитесь, и в Сибири люди живут. Полно, mon chèr, нехорошо…

— Натуральная histerica… — Оболенский вздохнул и окликнул проходившего мимо жандарма: — Черпни-ка воды, братец.

Давыдов приподнял Артамона, плеснул из кружки водой в лицо — тот диким взглядом обвел все вокруг и снова лег на дно телеги, но уже молча.

— Не раскисайте, полковник, — с кривой улыбкой сказал Якубович. — На первом же постоялом дворе сунем церберам по рублю в зубы, напоим вас до изумления, да и сами не отстанем — может быть, полегчает…