Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Тогда я задумалась… хотелось мне замуж или нет? До сих пор этот вопрос как будто не представлялся мне насущным. Я закрыла глаза и попыталась представить себя… ну хотя бы рядом с Сокуровым, молодым чиновником особых поручений, который первым в тот день испросил позволения танцевать со мною, после чего не подходил до конца бала. Что ж, Сокуров недурен собой, высок, у него хорошая фигура, и он, кажется, неглуп…

Я вспомнила вдруг, как он необыкновенно сладким голосом, которым, по его мнению, полагалось говорить с чувствительными барышнями, сказал, что поэзия — это музыка сердца, от которой дрожат нежные струны. В ту минуту мне сделалось совестно за Сокурова, который говорил глупости только потому, что считал, будто так нужно, и совершенно не уважал свою собеседницу. Теперь же мне стало и смешно, и тошно… «Нет! Если непременно нужно выслушивать пошлости, чтобы выйти замуж, я не хочу… не желаю. И потом, кто будет покоить маменькину старость?»

Когда мне исполнилось восемнадцать лет, Сокуров вдруг начал ухаживать за мной, многозначительно пожимал руку, заглядывал в глаза и выбирал vis-a-vis в кадрили, а на Рождество сделал предложение. Заручившись словом отца, что я вольна сама выбирать, я спокойно отказала Сокурову.

— Я буду покоить маменькину старость, — сказала я, и только мой голос чуть дрогнул, когда я напомнила себе о «подвиге».

Как-то на вечере я случайно застала Сокурова, когда тот, окруженный хохочущими кавалерами и отчаянно протестующими барышнями, с апломбом утверждал, что женщины-де совершенно бесчувственны к поэзии. Послушать только, как они коверкают слова модных романсов, не обращая внимания ни на ритм, ни на толк! Отойдя незамеченной, я содрогнулась от ужаса. Неужели хотя бы на минуту я могла представить себя рядом с этим нестерпимо пошлым человеком?