Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Никита, прости меня, ради Бога.

Никита стоял молча, ссутулившись, уронив руки. Артамон отошел, как слепой, шатаясь, и наткнулся на Матвея — тот плакал открыто, ничего не видя вокруг и не стыдясь, заливаясь слезами, как плачут дети. Артамона он не заметил.

Даже странно было, что никто его не упрекает, не показывает пальцем, не бранит. Простили или попросту забыли? Не то позабыли, что он говорил и делал, а забыли его самого… Может быть, ему даже легче было бы, если бы Никита выругал его в ответ, а не смотрел на него как на мертвого.

Под конвоем солдат Павловского полка их повели через крепость, в Петровские ворота. Шли нестройно, с разговорами, несколько голосов затянули песню — у кого-то оказался такой внушительный бас, что все обернулись от удивления. Радовались свежему воздуху, траве под ногами, хоть недолгой, но свободе… казалось — даже если бы сказали им, что ведут на смерть, не прекратились бы ни разговоры, ни смех.

Сжимая в руке обернутые вокруг запястья Верины четки, Артамон шагал между Петром Борисовым и Вадковским. Борисов обратился к нему с каким-то пустяковым вопросом, и у Артамона отлегло от сердца: на него не сердились как будто… Он словно метался меж двумя крайностями — радостью, что он остался жив, и страхом, что товарищи будут презирать его за это.

Осужденных выстроили покоем на гласисе крепости, спиной к воротам, прочли приговор еще раз. Началась казнь…

Он помнил, как Волконский, никому не позволив притронуться, сам шагнул к костру — и отошел, в белой рубахе похожий на смертника. Как на Трубецком изорвали наглухо застегнутый мундир в клочья, прежде чем сняли. Как охнул Якушкин, которому ушибли голову плохо подпиленным клинком. Из того же, что делали с ним самим, Артамон не запомнил почти ничего — как будто ничего страшного или мерзкого не было вовсе. Во всяком случае, ничего хуже зловонного дыма, валившего в глаза. В крепости он так привык к господству чужой воли, что даже и не испытал особого унижения — черт с вами, крутите как хотите. Сначала его толкнули, вынуждая встать на колени, потом дернули за плечи, снова толкнули, поднимая… вот и всё. Окончательно пришел в себя он уже в сером арестантском халате и машинально запахнулся в него от утреннего ветра с Невы.

«Зачем все это было, зачем, для чего? Волконский сказал: у меня было то, что стоило этих эполет. А у меня?»

Халаты, сваленные кучей, разбирали смеясь — кому-то достался не по размеру большой, кому-то едва доходил до коленей и давил под мышками. Волконский с улыбкой, щегольски повертываясь на все стороны, драпировался в полосатую тюремную робу, точно в испанский плащ, и смешон казался коренастый Якубович в треуголке с султаном и в ботфортах… Вдруг, прервав эту забаву — как будто разрезвились школьники на лужайке, — раздался пронзительный крик Вадковского: