Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Оставалось одно — бежать.

«И вовсе в этом нет никакого греха, — убеждала я себя. — Конечно, нехорошо огорчать родителей, но ведь они сами виноваты — они ни за что не согласились бы отпустить меня». Собрались мы идти в Киев, о котором имели довольно смутное представление, а прежде того решили завернуть в Павло-Обнорский монастырь за благословением. Я и сама хорошенько не знала, какова моя цель — побывать в Киеве безвестной странницей, смирения ради, или же прямо поступить вместе с Софьюшкой куда-нибудь в послушницы. Но уже твердо было решено, что надобно идти, и даже совершались необходимые приготовления. «Бог меня направит, — решила я, в очередной раз досадуя на себя за то, что никакого определенного ответа у меня не было. — И если это грех — оставить родителей, то я заглажу его впоследствии праведной жизнью».

Мы с Софьюшкой запасли потихоньку хлеба, который, впрочем, совершенно зачерствел на другой день; кроме того, чтобы нас не опознали, условлено было переодеться в простое платье, которое взялась раздобыть Софьюшка. Меня все это приводило в совершенный трепет: я живо представляла, как, одевшись запросто, с платком на голове, пойду пешком по пыльной дороге, среди таких же, как я, богомолок, и ласково буду отвечать на участливые расспросы. «Какая молоденькая!» — непременно скажет какая-нибудь сердобольная баба. Мы с Софьюшкой будем пить воду из колодезей, есть свой хлеб, расположившись на траве, и, может быть, какая-нибудь знатная паломница, проезжая мимо в экипаже, даже бросит нам по пятаку — то-то будет весело. Только бы не распознали во мне барышню! «Вот так идти бы и идти, — думала я. — Солнышко светит, птички поют, люди всё добрые такие… хорошо! А в монастыре ладаном пахнет, черные монахи по дорожкам ходят». И я уже с ужасом думала о том, что — останься я дома, и через два-три года придется выезжать, бывать на вечерах, танцевать, чувствовать на себе недобрые оценивающие взгляды, слушать пересуды. Как это пошло и тягостно! Никакой зависти к старшей сестре, уже выезжавшей, я не испытывала; наоборот, я вдруг принялась сочувствовать ей. В самом деле, какое это бремя — вечно быть на виду, подвергать себя унизительному и глупому разбору… «В монастырь, только в монастырь», — думала я, и мне становилось и страшно и радостно оттого, что вся моя жизнь решилась так легко.