Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Когда я окончательно оправилась от последствий своего опрометчивого путешествия, мать свозила меня, чтоб далеко не ходить, в Спасо-Прилуцкий монастырь, к некоему старцу, бывшему, по словам губернских дам, настоящим прозорливцем и человеком более чем святой жизни. По просьбе матушки старец побеседовал со мной, напомнил мне, что нынешний мой подвиг — послушествовать родителям, тем и кончилось. Старец, вероятно, хотел сказать «долг», но так уж сказалось — подвиг. Мне это очень понравилось, и, едва вернувшись домой, я бросилась угождать отцу и матери со всем неисчерпанным пылом раскаяния. Я так усердствовала, летая туда и сюда, что к вечеру совершенно сбилась с ног. «Я буду нести свою ношу кротко и терпеливо», — думала я, склоняясь над своим рукоделием подле материнского кресла.

Мудрая моя матушка, впрочем, смотрела на эти проказы с улыбкой опытной женщины, словно говоря: «Перемелется — мука будет». Я, сторонившаяся всякого многолюдья, была ближе ее сердцу, чем старшая дочь, уже проявлявшая задатки молодой губернской львицы и кокетничавшая напропалую. Матушка и жалела, что ее «дикарка Вера», быть может, не составит себе партии, и радовалась, что я останусь при ней, когда прочие дети разлетятся. Ей больше никого так не хотелось видеть подле себя в старости, и намеками она старалась приуготовить меня к этой участи.

Я не спорила и покорялась с улыбкой. Все, что я любила, оставалось при мне, покуда я сама оставалась при матери, а значит, не было нужды расставаться ни с книгами, ни с альбомами, ни с Софьюшкой. А что до материнских капризов, почти неизбежных в определенном возрасте, то я живо научилась утишать их и даже укрощать, как только окончательно утвердилась в должности фаворитки и любимой дочери. Это случилось само собой, когда вышла замуж старшая сестра. Мне было в то время около семнадцати лет, и я уже начала выезжать, хотя и не пользовалась большим успехом в свете — я разумею, сверх того уважения, которое требует к себе губернаторская дочка.

Для участия в живых картинах и спектаклях меня привлекали редко: я всегда держалась немного неуклюже, словно тринадцатилетний мальчик, а главное — была недостаточно развязна. К тому же я не обладала и выдающейся внешностью. Выводить меня на авансцену, полагаю, было рискованно (да и сама я того не пожелала бы), а держать в тени не позволяло положение губернаторской дочери. Во избежание неловкостей лучше было отказаться от всякого участия в зрелищах. Сказать по правде, губернская молодежь вздохнула с облегчением, когда после нескольких попыток я решительно заявила, что не чувствую себя в силах выступать.