Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

Артамон уже почти забыл о нем.

«Приговор Верховного Уголовного суда о пятерых государственных преступниках, коих оным решено повесить, исполнен сего июля 13-го дня поутру в пятом часу всенародно на валу кронверка Санкт-Петербургской крепости. Государственные же преступники, осужденные к лишению чинов и дворянства, выведены были прежде того на гласис крепости; с них сняли воинские мундиры и знаки отличия и над головами их преломили шпаги. Над морскими офицерами, в числе государственных преступников находящимися, исполнено сие наказание по морскому уставу, на военном корабле в Кронштадте того же числа».

— Муравьев! Выходите.

«Вот так, уже просто — Муравьев, не „господин“, не „благородие“. Скоро тыкать начнут…»

— К вам пришли.

Он вскочил.

— Что?..

— Свидание вам дозволено, — терпеливо сказал дежурный офицер. — С сестрой.

Артамон метнулся к двери — и остановился. Он словно впервые за несколько дней увидел себя со стороны — в каком виде он вернулся в камеру после исполнения приговора. Арестантский халат поверх рубашки, гусарские чакчиры, тюремные башмаки… и этаким несчастным чучелом он должен был предстать перед Катишь! Артамон в ужасе схватился за голову.

— Вы меня без ножа зарезали, разбойники! — жалобно сказал он. — Хотя бы раньше сказали! Можно было бы в городе купить какое-никакое приличное платье… Ну, что мне теперь делать? Дайте хоть рубашку переодеть, от людей совестно.

Ему все-таки пришлось выйти в чем есть, и по пути в Комендантский дом, до горла кутаясь в халат, Артамон гадал, что сказать Катерине Захаровне. Но поначалу и говорить ничего не пришлось. Сестра бросилась к нему на шею, плакала, обнимала его, тормошила, упрекала… наконец успокоившись, села рядом на скамью и ненадолго затихла.

— Артемон, что ты наделал, что ты наделал, Боже мой, — сказала она, вытирая глаза платком. — Глупый ты, глупый, в тридцать лет все такой же легкомысленный мальчик, как в детстве, а я должна об тебе хлопотать… Хотя бы раз ты побыл старшим! О себе ты не заботишься, я понимаю, но почему ты не подумал о нас? Ты представляешь себе, голубчик, сколько переполоху наделала эта история? Егор Францевич в ужасе, Верин отец, говорят, скончался от волнений, мне эти тревоги стоили моего бедного младенца — да, да! Я уж молчу о несчастной Вере и о детях. Как мне жить дальше, скажи, ужасный ты человек? Теперь каждый будет тыкать пальцем и говорить: «Ах, это Канкрина, у которой брат в каторге!»

— У генерала Раевского в каторге зять, у графа Чернышева кузен, — резко ответил Артамон. — Трудно найти в свете семью, которая не лишилась ни единого члена.