Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Погоди, Веринька, постой здесь у окна, дай посмотреть на тебя.

Она не сводила глаз с его лица.

— Изменился? — спросил Артамон. — Да, князь Сергей Петрович тоже давеча не узнал. Видишь, теперь я какой, настоящий сибирский варнак.

Он шутил, а сам прикусывал губу, словно собирался плакать и с усилием сдерживал себя… Наконец, не выдержав, Артамон склонился к ее уху.

— Ты простила меня? Простила, ангельчик?..

Она помедлила мгновение — и он упал ей в ноги.

— Веринька! Пощади…

— Простила, Тёма… простила! — крикнула Вера Алексеевна.

Она заплакала и засмеялась, когда муж снова обнял ее и принялся покрывать поцелуями лицо и руки. Сукин сконфуженно кашлянул и зашуршал чем-то на столе, давая понять, что ему неловко, но те не обращали на него внимания… не было никакого Сукина, ничего на свете не было.

— Ты ведь поедешь… поедешь туда?

— Непременно, Тёма.

Ему, пережившему ужас приговора и позор гражданской казни, казалось, что самое плохое уже закончилось и что теперь все как-нибудь само собой устроится. Здесь, в Петербурге, покуда ничто еще не разделило его с семьей, у Артамона хватало сил шутить… Неопределенное, но не такое страшное по сравнению со смертью будущее, в котором он ровным счетом ничего не смыслил, почти перестало пугать. Он заметно воспрянул духом — честно признался Вере Алексеевне, что совершенно не знает, как живут в Сибири, потом заявил, что она и в сарафане будет необыкновенно хороша, поскольку в платье со шлейфом нельзя ходить по лесу. Вдобавок слово «сарафан» нарочно выговаривал он с французским прононсом, чтобы выходило смешнее. Отчего-то его необыкновенно развлекала мысль о том, как будет выглядеть Вера Алексеевна в сарафане и онучах. Артамону и в голову не приходило, что страшное и по-настоящему трудное не только не пережито ими, но еще и не начиналось…