Обретение надежды

— Препарат недешев, три таких ошибки… Впрочем, возможно все.

— Я все-таки не получил ответа на свой вопрос. Почему ты решился ввести препарат, не посоветовавшись ни со мной, ни с Жарковым, ни с Нифагиной?

— А почему вы взорвали радиологический корпус? — пожал плечами Сухоруков. — Чтобы создать себе славу новатора, который борется с консерваторами, или чтобы более эффективно лечить больных?

— Нашел что сравнивать! — Вересов резко отодвинул свой стул. — Я взрывал бетон, это никому, кроме меня, ничем не грозило.

— Неправда. — Сухоруков достал сигареты, закурил. — Это грозило сотням людей. Тем, кого мы не смогли бы вылечить, не взорви вы те проклятые каньоны. Видите ли, Николай Александрович, оправдываться в моем положении — самое последнее дело, но я сам хочу понять…

— Аналогии ничего не доказывают! — Вересов тоже закурил и отошел к окну.

— Но многое объясняют, — сказал Сухоруков. — Я не сомневаюсь в преимуществе нового препарата даже теперь, после смерти Цыбулько, как вы не сомневались в преимуществе «Луча» и «Рокуса» над старыми кобальтовыми пушками. Вам спокойней было оставить все как есть, тем более что вы ни за что не отвечали. Мне спокойней было бы не вводить золото, потому что на нем стоял этот штамп. Тогда Заяц умер бы «по правилам». А так он, по мнению Мельникова, умер не «по правилам». Но я знаю одно: если и Цыбулько умерла «по правилам», то отступление от этих правил спасло жизнь Старцеву. Вот я и думаю… закон. А что в нем важнее, главнее — буква или дух?

— Это софистика, — зло сказал Вересов. — Софистика, с помощью которой, как ни крути, от ответственности не уйдешь.

— Да разве я об ответственности? — удивился Сухоруков. — Разве дело в ответственности? Или я не думал об ответственности, когда вводил препарат? А опыты, которые мы поставили? А контрольная аппаратура? И потом — доза. Сто пятьдесят милликюри… Как могла такая доза вызвать лучевую болезнь? А что если они оба ошиблись, и Мельников, и Чемодуров, если это все-таки явления, вызванные острым перитонитом и раковой болезнью, взаимоусилившими синдромы лучевого поражения? Я готов нести любую ответственность, но мне хочется понять… И еще мне хочется, чтобы все было изучено тщательно и без предубеждения. Пусть не ради меня, так уж ради препарата.

— Об этом я думал, это — дело десятое. Создадут комиссию, изучат. Ты уходишь от главного — тебя обвиняют в экспериментах на живых людях. Кстати, и меня вместе с тобой.

Сухоруков усмехнулся.

— Николай Александрович, если отбросить фашистских врачей, экспериментировавших на людях, — отбросить, потому что они, действительно, были не врачами, а убийцами и фашистами, то все остальные разговоры на эту тему ровно ничего не стоят. Они заквашены на эмоциях и абсолютном непонимании азбуки медицины. Любой препарат, вы же это прекрасно знаете, любой препарат в конце концов испытывается на людях. Сколько бы мы ни экспериментировали на животных, пока не перейдем к клиническим испытаниям, у нас никогда не будет ясности: слишком уж биологически различны человек и подопытные животные. Всегда есть элемент риска, правда, сведенный к минимуму, но есть. А переходить с перспективными лекарствами из лабораторий в клинику необходимо, особенно у нас, в онкологии, где любая, даже малейшая возможность спасти, продлить человеку жизнь не должна упускаться. Так получилось с золотом на пектино-декстриновой коллоидной основе. Может быть, я недооценил степени риска… это другой разговор. Но, во всяком случае, можете не сомневаться, все делалось по моей, так сказать, личной инициативе, вы к этой истории совершенно не причастны.