Обретение надежды

Они лежали, раскинувшись, на склоне бугра, облепленные сухими травинками и бурым шильником, а желтое солнце било им в глаза, не слепя, — блекловатое, истаявшее за знойное лето, и, напуганная ими, распустив пушистый хвост, как парашют, на сосну взлетела белка. Взлетела, уселась на сук и свесилась: любопытно. Она была рыжая, как отгоревшие листья осины, с острой усатой мордочкой, с черными блестящими бусинками глаз, а на ушах у нее виднелись черные кисточки. Таня помахала белке и засмеялась от счастья. Белка ничего не поняла: пробежала по ветке, растопырив лапки и вытянув хвост, спланировала на соседнюю сосну и исчезла.

Виктор повернулся на бок, взял Танину руку и провел ею по своему лицу.

— Ты с ним тоже целовалась? — охрипшим голосом спросил он.

Таня смотрела в небо. Небо было невысокое, с редкими, грязновато-белыми, как свалявшаяся кошма, облаками. Она больше любила весеннее небо, когда зимы уже вроде бы и нет, но по утрам с крыши свисают сосульки, проклевывая в синем снегу круглые луночки: кап, кап… Тогда небо высокое-высокое, глянешь — голова кружится от этой несообразной высоты, и не голубое оно, а опаловое — дневной свет дрожит, переливается из края в край огромной чаши, роняя на землю сверкающие искры. Эти искры как волшебные ключики отмыкают ручьи и реки, березовые сережки и набухшие почки каштанов, домики скворцов и человеческие надежды… Таня уже пережила такую весну, когда поверила, уговорила себя поверить, что Виктор любит ее; это была удивительная весна; стоило прожить на земле двадцать один год, чтобы узнать, как вспыхивают щеки и сухой жар разливается по всему телу, едва в университетском скверике мелькнет его куртка, как заходится сердце, когда ощущаешь на своей руке его руку, как сладкая истома подкашивает ноги, когда чувствуешь его губы на своих губах. Она пережила такую весну, а теперь была осень, и осень тоже была прекрасна: стоило им условиться в воскресенье махнуть на дачу, как прекратился постылый дождь, ливший целую неделю, и выглянуло солнце, а сегодня совсем чудный день, только земля сырая, как бы он не простыл.