Обретение надежды

Жили трудно и голодно; чтобы как-то сводить концы с концами, большую комнату сдавали квартирантам. Но денег все равно не хватало.

Рос Виктор как горох при дороге, лазил с такими же сорванцами, как сам, в чужие сады и огороды, собирал в парке и сдавал пустые бутылки, стрелял чинарики. После того как умерла бабка, дома он старался бывать как можно реже: мать все надеялась устроить свою судьбу и водила мужчин. Что-то у нее не клеилось, мужчины сменяли друг друга, как солдаты на посту, пили, доламывали скрипучий бабкин матрас и никелированную кровать с шишечками, случалось, месили мать кулаками, срывая какую-то свою, затаенную злобу, а когда Витька пробовал вступаться, она первой набрасывалась на него, и он уползал за свою реденькую ситцевую занавеску, плача от боли и бессильной ярости.

Иногда мужчины исчезали. Неделю-две мать приходила со службы вовремя, мыла пол, варила какой-никакой обед, штопала сыну одежонку. На нее находили приступы доброты и слезливости. Она давала Витьке на мороженое, на кино, покупала конфеты, ласкала его, рассказывала об отце. Он мог слушать эти рассказы часами, дотошно выпытывая у нее подробности. Отец казался Витьке похожим на былинного богатыря Илью Муромца из «Родной речи» — сильным, добрым и мужественным. Уж он не дал бы мать в обиду, он расшвырял бы всех этих гадов, которые разукрашивают ее синяками, и бабы на улице не смеялись бы над ней и не обзывали всякими нехорошими словами, и вообще с отцом жилось бы совсем не так, как теперь.

— Мам, — спрашивал он, — а почему это так… Вот у Минаевых — меня один попросил их Нинке записочку передать… у них дом — ну, прямо как музей. Чего там только нету! И сама Минаиха толстая, важная, наверно, одни заварные пирожные и краковскую колбасу жрет, и не лупит ее никто. А у нас все капуста вонючая, а колбаса — если кто из этих принесет, и ты худущая такая, и платье на тебе латаное… Почему, а?

Она гладила его по голове, шмыгала носом:

— А это, сынок, как кому повезет. Одни люди рождаются со шпорами на ногах, а другие — с седлом на спине. Чтоб, значит, тем, которые со шпорами, ездить сподручно было. Вот и я родилась… с седлом, так и заездят, пока не скопычусь.

— А я? — испуганно спрашивал он. — Я тоже?..

— А уж это от тебя самого зависеть будет. Урвешь свое — шпоры подцепишь, не урвешь — других будешь возить. Оно, конечно, каждый норовит — не лошадью, а наездником, да не у каждого получается.

— Ну, у меня получится, — сжав кулаки, говорил он. — Обязательно получится, вот увидишь!

Война разорвала связь времен. Железной метлой она вымела из домов семейные реликвии, передававшиеся из поколения в поколение, и семейные предания. Быт стал подвижным и меняющимся: вместе со старинным креслом или резным шкафчиком улетучилось ощущение устойчивости и постоянства. Виктор знал, что его дед по матери был каменщиком и маляром, бабка стирала людям белье, — на том куцее генеалогическое древо его семьи обрывалось. Где-то на свете жили братья и сестры по отцу, но он ничего не знал о них и не стремился узнать: чужие люди; где-то были дядья и тетка, два маминых брата и сестра — и они ему были чужее чужих, и их дети тоже: слишком рано понял, что это такое — быть бедным родственником. Мир начинался с него и им заканчивался — каждый сам кузнец своего счастья, что потопаешь, то и полопаешь.