Обретение надежды

«Круглое катай, плоское таскай», «Набирай побольше, кидай подальше и отдыхай, пока летит», — он хорошо усвоил несложные заповеди горластого, пухнущего от пьянства «кодла» и каждое лето подрабатывал на товарной, накачивая мускулатуру и накапливая злобу на жизнь, так несправедливо обделившую его всеми радостями детства.

Виктор учился в девятом классе, когда мать тяжело заболела и умерла. Он остался один. Вернее, не совсем один, с квартиранткой Зиной, маминой приятельницей, разбитной девицей неопределенного возраста.

Навязчивые видения детства не прошли для Виктора даром. В нем рано пробудился интерес к женщинам. Однажды, словно в шутку, он опрокинул свою квартирантку на кровать. Зина пришла с работы под хмельком и особо не упиралась: ей давно уже нравился рослый, плечистый парнишка.

Зина работала буфетчицей. Она убирала дом, варила, стирала, давала Виктору деньги на мелкие расходы, а по ночам старательно обучала радостям и тонкостям любви. Где-то через год-полтора она вышла замуж и переехала в Минск.

Виктор с облегчением вздохнул: дряблая, неопрятная, Зина уже надоела ему хуже пареной репы.

Ранняя эта связь и тяжелая работа на товарной станции наложили на Виктора отпечаток преждевременной взрослости. Одноклассники рядом с ним выглядели мальчишками. Больше его не тревожили мысли об одежде: за три летних месяца заработал и на приличный костюм, и на ботинки, и на «Победу» с браслеткой, — хватало денег и на еду, и на кино.

Девчонки так и липли к нему, но Виктор презирал их. Зина досконально объяснила ему, насколько взрослая, независимая и опытная женщина лучше тонконогих и плаксивых цыплят, которые умудряются забеременеть, едва ты к ним притронешься, а потом их родители поднимают тарарам на весь город. Он презирал их, в них не было для него ни тайны, ни очарования, а всем остальным он был сыт по горло.

Грузчикам на товарной хорошо платили, но он не хотел ни их денег, ни их труда: таскай, кидай, катай, до немоты в пояснице, до кровавых кругов в глазах, до тупой тяжести в каждой клеточке тела, когда, кажется, уже нет сил сделать даже шаг — шагнешь и грохнешься на крутые сходни под пятидесятикилограммовым мешком цемента, и он придавит, припечатает тебя, и уже не встанешь. Ему не хотелось этого, и водку пить не хотелось — а пили грузчики частенько, и его пробовали приучить, и он знал, что приучат, если застрянет, завязнет среди них. И на завод ему не хотелось, и на фабрику — тоже вкалывать надо до седьмого пота, и грязная промасленная роба, и грохот станков, а платят меньше, чем на станции. Оставался лишь один путь — учиться, поступить в институт, получить «чистую» специальность и постараться устроиться, скажем, как соседи, врачи Минаевы: вот у кого не дом — полная чаша. И Нину, дочку свою, на врачиху учат, не дураки небось. Учиться…