Обретение надежды

По сосне бежала цепочка янтарных шариков — застывшей смолы-живицы. Николай Александрович отковырнул один, растер в пальцах. Пальцы почернели и стали клейкими, остро запахло канифолью. Запах будил воспоминания, а вспоминать ничего не хотелось. Он взял свое лукошко и побрел дальше.

Он брел не спеша, приподнимая суковатой палкой мох, раздвигая папоротники, отводя широкие еловые лапы. Со стороны могло показаться, что он озабочен только одним: как бы наполнить свое лукошко и не опозориться перед более удачливыми грибниками, да вот что-то сегодня ему не везет. А Николай Александрович о грибах и не думал, и не замечал их, разве что уж сами лезли в глаза.

За березовой рощицей, засыпанной ворохами лимонно-желтой листвы, где он с дочерьми по весне пил холодный, сладковатый, пахнущий талой землей березовик, Вересов свернул к криничке. Наташа уже ждала его, разложив бутерброды на газете и подстелив свою куртку.

Криничка пробуравила землю на круглой, как блюдечко, лесной полянке. Лесники обнесли ее срубом из дощечек, чтоб не заилилась, на дно накидали камешков. Тоненький ручей через подрытый сток убегал к болоту и терялся в нем, отмеченный на всем своем недолгом пути яркой зеленью. Даже сейчас, когда трава кругом уже пожухла, вдоль ручейка она зеленела по-весеннему празднично.

Вода в криничке была прозрачной, как небо в конце марта, и такой холодной, что пить ее можно было только маленькими глотками, — живая ангина. Вересов взял берестяной ковшик, поглядел, как кипит на дне вода, шевеля песчинки и поднимаясь к поверхности цепочками пузырьков, увидел свое отражение: старую шляпу, надвинутую на лоб, запавшие щеки, — зачерпнул, словно камень в зеркало кинул, и оно разлетелось вдребезги. Попил, чувствуя, как сладко ноют зубы, как крутой кипяток обжигает гортань, сел рядом с Наташей на куртку, взял бутерброд с ветчиной.