Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Порфирий Петрович постиг, что такого рода теорией, по милости русских интеллигентов, заражена сама Россия и что

Раскольников всего лишь исполнитель ее тайных велений и вожделений. Поэтому как-то особенно загадочно и страш­но и в то же время утешительно звучат слова Порфирия Пет­ровича, уговаривающего Раскольникова добровольно явить­ся с повинной и, доверившись жизни, не бояться каторги. «Ищите и обрящете. Вас, может, Бог на этом и ждал». (Выде­лено мною. — Г. М.)

Никогда не высказывая своей надежды до конца, Досто­евский втайне полагал, что как его лично, как Раскольнико­ва, так и Россию Бог на этом и ждал. Автор «Преступления и наказания» не мог ни на единый миг помыслить о собствен­ной судьбе вне судеб России, и свою каторгу, им религиозно принятую и оправданную, почитал преддверием, ведущим к поголовной всероссийской каторге.

Но как молодой Достоевский до своей катастрофы, да и после нее, уже сидя в тюрьме, долго не признавал за собою никакой вины, хоть и почитал Христа «симпатичной лично­стью», так и Раскольников шел к судебному следователю не сдаваться, а бороться, хотя накануне к Соне заходил и чте­ние о воскрешении Лазаря слушал.

Теперь Раскольников стоял в приемной судебного следо­вателя, «А мимо него ходили и проходили люди, которым, по- видимому, никакого до него не было дела».

«В следующей комнате сидело и писало несколько пис­цов, и очевидно было, что никто из них даже и понятия не имел: кто и что такое Раскольников... Все тверже и тверже укреплялась в нем мысль, что если бы действительно этот за­гадочный вчерашний человек, этот призрак, явившийся из- под земли, знал и все видел, так разве дали бы ему, Расколь­никову, так стоять теперь и спокойно ждать?.. Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или же... или просто он ничего тоже не знает. И сам своими глазами ничего не ви­дал, да и как он мог видеть? А стало быть, все это вчераш­нее, случившееся с ним, с Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и больным вообра­жением его. Эта догадка, еще даже вчера, во время самых сильных тревог и отчаяния, начала укрепляться в нем. Но обдумав все это теперь, и готовясь к новому бою, он почув­ствовал вдруг, что он дрожит — и даже негодование закипело в нем при мысли, что он дрожит от страха перед ненавист­ным Порфирием Петровичем».