Начало Руси. 750–1200

Социальный контекст раннего письменного права понятнее: законы Краткой редакции «Русской Правды» в целом предназначались для свободных горожан мужского пола. Никакой кровной мести, возмещения или штрафа не определялось за убийство женщины, кроме рабыни-кормилицы (попавшей в список ценного движимого имущества, где она занимает место перед лошадью).[468] Предусмотренные законом денежные выплаты были по средствам только свободным горожанам. Раба, совершившего злодеяние, следовало побить, если он не укрылся у своего хозяина, а в последнем случае заплатить за содеянное должен был хозяин.[469] По сути дела, как вытекает из рассказа Новгородской летописи, письменное княжеское законодательство было применимо к той же социальной среде, что и набор в княжеское войско: для кого же еще требовалось оговаривать стандартное наказание за удар чашей, рогом или рукоятью меча?[470] Князь создавал закон для «горожан», о которых в одном достаточно узком аспекте шла речь в предыдущей главе. Что касается сыновей Ярослава, то они, разрабатывая закон, ставили задачу защитить собственных приближенных от горожан.

Письменный свод светского законодательства Ярослава, если он вообще существовал, являлся скромным, но важным начинанием — всего несколько статей, подтверждавших и смягчавших действие обычая в рамках маленькой социальной группы, ограниченный эксперимент с новой технологией, напоминание о заинтересованности князя, даже на расстоянии, в определенном порядке взаимоотношений его подданных. Это не была некая хартия радикальных перемен в обществе и в администрации. Ни по масштабу и замыслу, ни по юридической разработанности, ни по типу общества, для которого предназначалось это законодательство, его даже отдаленно нельзя сравнить с проектами реформ законодательства и администрации, которые проводил современник и свойственник Ярослава, византийский император Константин IX Мономах (1042–1055).[471] Оттого, что Ярослав построил несколько византийских церквей, заказал несколько живописных изображений в византийском стиле и покровительствовал сочинению нескольких риторических памятников в византийском духе, он еще не сделался византийским правителем, опирающимся на сложную административную пирамиду льстивых чиновников, теоретиков-крючкотворов и писак, строчивших документ за документом. Приезжему византийцу вполне могло броситься в глаза царящее здесь несоответствие между внешним стилем и сущностью общества.[472]