Начало Руси. 750–1200

Но не стоит думать, будто местное наречие было грубо и неформализованно лишь потому, что оно не было отточено на письме. Сжатые и таинственные формулировки «Русской Правды» говорят о том, что у русов существовал вполне разработанный язык для регулирования гражданского порядка задолго до того, как он отразился на письме. История письменного законодательства не идентична истории гражданской власти или функционирования социальных норм. Однако поиски истоков этих последних заводят нас в потемки. Статьи, аналогичные положениям «Русской Правды», обнаружены в германских и англо-саксонских правовых кодексах, и в тексте договоров с Византией, относящихся к X в.[455] Напрашивается вывод, что нормы поведения, предписанные «Русской Правдой», отражают варяжское обычное право, северноевропейские традиции в жизни древних князей и их окружения. При этом трудно определить, насколько успели к середине XI в. слиться воедино варяжские и славянские традиции правящей верхушки. В конце концов, формулы «Русской Правды» выражены на восточнославянском языке.

На сколь бы смешанной почве не произросла «Русская Правда», она все же была доморощенным плодом. Обычаи и процедуры, предусматриваемые в «Правде Ярослава», были местными, а не заимствованными из Византии. В отличие от всех других общественных начинаний Ярослава, здесь не заметно ни малейших попыток создать украшения в византийском духе. «Повесть временных лет» рассказывает, как «епископи» внушили было Владимиру, что благочестивый правитель должен казнить разбойников, а не штрафовать их. Владимир послушался, но в результате сократились доходы, стало не хватать денег на оружие и на лошадей, так что князь вернулся к «устроенью отьню и дѣдню».[456] Эта история, вероятно, придумана позднее, в оправдание широкого применения штрафов на рубеже XI–XII вв. Но в ней удачно показано, что местные обычаи оригинальны и невосприимчивы к иноземным прививкам, даже если они исходят из самых авторитетных источников. К заимствованиям подходили по необходимости избирательно. Изменить облик города было проще, чем изменить привычки общества. Духом Константинополя веяло от личности самого правителя, а не от его правил.

Письменные правовые своды не обязательно более эффективны, чем неписанное обычное право. Если кодекс отражал обычное право, а князь последовательно исключался из процесса правосудия, зачем Ярославу вообще понадобилось издавать его? Примерно в начале XII в. летописец утверждал: «Ибо комуждо языку овѣмъ исписанъ законъ есть, другимъ же обычаи, зане законъ безаконьникомъ отечьствие мнится». Эта четкая формула является прямой цитатой из переводного византийского источника («Глаголетъ Георгий в летописаньи…») и в данном контексте относится к противоречию между единым христианским законом и множественностью языческих обычаев.[457] Но было бы и уместно, и в характере Ярослава, если бы его вдохновляла престижность законодательства как такового, как атрибута христианского правителя: законотворец обладает законной властью. В этом смысле значение «Правды Ярослава», может быть, скорее символическое, чем практическое.