Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Бернардо отвечает на это выражение характерной для гражданского гуманизма позиции пространно и расплывчато. Разговор, в ходе которого он формулирует ответ, составляет оставшуюся часть первой книги «Диалога». Она не только объемна, но и сложна, и многие замечания в ней высказаны косвенно. Как мы уже наблюдали раньше, Бернардо пытается отождествить свободу в том смысле, в каком о ней говорит Содерини, с проявлением честолюбия, а желание совершать благородные поступки – с жаждой господства над другими. Кроме того, он высказывает интересное предположение, что исполнение общественных обязанностей может не требовать режима, основанного на libertà, ибо они служат при этом patria, «а она заключает в себе столько прекрасного, столько сладостного, что даже те, кем правят государи, любят свою страну и, как известно, неоднократно рисковали ради нее жизнью»513.

Содерини определяет свободу в категориях virtù и participazione. Бернардо обращается к одному из более ранних определений этого понятия у Гвиччардини: свобода – такое положение вещей, при котором имуществом мы обязаны закону, а не власти или личным качествам конкретных людей. Это утверждение, подразумевающее акцент на моральной и политической независимости человека, конечно, выражает идеал гражданского гуманизма, но по сравнению с «Рассуждением в Логроньо» мы видим здесь существенное отличие: идеал общей virtù теперь словно бы вычитается из определения свободы и противопоставляется ему. Свободе, понятой как власть закона, вполне могло угрожать слишком навязчивое и состязательное великодушие, которое так превозносил Содерини514. Человек может в рамках закона пользоваться тем, что имеет, почти или даже вовсе не участвуя в принятии решений, касающихся его самого или кого-то еще. Можно сказать, что Гвиччардини здесь разрабатывает не позитивную, а негативную концепцию свободы – свободы от власти другого человека, а не свободы развивать положительные человеческие способности и качества. Новому определению сопутствует изменение ценностей, которые он открывает взору ottimati. Теперь возможны две ценностные модели, каждая из которых воплощает один из полюсов личности самого Гвиччардини: с одной стороны, идеал благородства, выраженного в значимых для общества поступках, с другой – те esperienzia и prudenzia515, на приобретение которых время есть только у элиты. На протяжении всей жизни Гвиччардини беспокоил конфликт между честолюбием и осмотрительностью. Интересно наблюдать, как он, столкнувшись с выбором между отвагой и рассудительностью, движется в русле, противоположном идеям Макиавелли. Если автор «Рассуждений» высказывался в пользу вооруженного народного правления и изображал virtù как живой дух носящего оружие большинства, то Бернардо в «Диалоге», как мы увидим, отрицает постулируемое Содерини возрождение традиции гражданской милиции и, насколько возможно, отвергает его идеализацию virtù. Но virtù, о которой идет речь, – свойство некоторых, а не многих. Вместо нее – или скорее вместо честолюбия и жажды onore, которые он некогда восхвалял, – Гвиччардини заставляет Бернардо в заключительном фрагменте первой книги убеждать своих слушателей-оптиматов, что Флоренция – старый город, с трудом поддающийся изменениям, и что естественный ход событий, в силу которого государства неминуемо дряхлеют, обладает большей властью, чем человеческие ragione или prudenzia516.