В пору скошенных трав

Егор увидел свою фамилию, но все еще не верил ни глазам, ни славному этому человеку, стоявшему рядом, грузно опираясь на палку.

В воротах встретил Гену Казарина, и они вместе пошли к зданию института во дворе, где была Большая аудитория.

Перед высокими ступенями входа почти сплошь — девушки.

Небольшой кучкой поодаль — фронтовики. Есть в них обособленность и несовместимость со щебетом и видом собравшихся тут вчерашних десятиклассниц.

Гена к ним подтолкнул Егора.

— Эге, командир расчета прибыл с ординарцем! Можно начинать.

Это один из фронтовиков заметил Гену, и все обернулись.

Хоть разница года в два-три, Егор почувствовал себя среди них чужаком и не решился подойти вплотную.

Было их не больше десятка, все инвалиды. Крепкий махорочный дымок повис в безветрии. Они продолжали негромкую свою беседу о фронтах, городах, безвестных деревнях, где довелось воевать. И когда оказывалось, что кто-то участвовал в тех же боях, оживлялись, припоминали подробности.

Среди них сразу и особенно виделся высокий моряк, человек удивительной складности и красоты. Он был на голову выше остальных. И лицо. Отточенное какое-то лицо: все линии четки и ясны. Даже бледность ему шла. Бледность эту и светлые волосы оттеняли форменная фуражка и черная шинель.

Именно таким представлялся герой-моряк… И немного не по себе от того, что представление совершенно точно воплотилось.

Егор первые мгновения не мог оторвать глаз от него. Понимал, что глупо так пялиться, но все смотрел и побаивался немного, потому что не мог представить, как поведет себя этот человек, опасался, не разрушит ли он очарования первым же словом или жестом.

Моряк молча слушал разговоры, изредка затягиваясь папиросой, и папироса тоже отделяла его от окружавших, дымивших махорочными самокрутками.

И вдруг раздался его голос, негромкий, но сразу перекрывший разговор. И, услышав только тон этого голоса, Егор понял и обрадовался, что внутренне моряк строго и точно соответствовал первому внешнему впечатлению.

Он задумчиво, с мечтательностью какой-то отстранил разговор о фронте и начал вслух думать о том, что сейчас со всеми с ними происходит, и как тут быть… Школу окончил в сороковом году, все с тех пор перезабыл — и сегодня просто в растерянности, в удручении… Новая жизнь начинается, а он вовсе к ней не готов… Стоит, ждет звонка — и поджилки дрожат, волнуется больше, чем перед атакой. Там все ясно было: прорвать, выбить, занять… А тут… Ну, чего тут? Знания растерял, от учебы отвык… Придем сейчас на лекцию… На  л е к ц и ю — слово-то какое…