В пору скошенных трав
- Автор: Димчевский Николай Владимирович
- Год: 1990
- Язык: русский
- Год: Советский писатель
- ISBN: 5-265-01097-1
- Жанр: Советская классическая проза
Электронная книга - «В пору скошенных трав». Краткое содержание книги:
Главный герой повести «Дед» — пожилой сельский фельдшер. Это поистине мастер на все руки — он и плотник, и столяр, и пасечник, и человек сложной и трагической судьбы, прекрасный специалист в своем лекарском деле.
Повесть «Только не забудь» — о войне, о последних ее двух годах. Тяжелая тыловая жизнь показана глазами юноши-школьника, так и не сумевшего вырваться на фронт, куда он, как и многие его сверстники, стремился.
Он махнул рукой, и только тогда обнаружилось, что кисть беспомощно загнута вовнутрь, почти прячется в рукаве шинели. Моряк взял ее левой рукой, распрямил и пошевелил пальцами.
— Писать могу… Вот и все мое вооружение. Больше нет ничего. — Улыбнулся растерянно, оглядел остальных. — А как пехота думает?..
Замялись ребята, гуще задымили. Что говорить, прав морячок… Воспоминаниями о фронте они, сами не очень-то сознавая, прикрывали собственную растерянность, а этот разом раскрыл всё.
Лишь один не согласился, наскочил, поправляя пустой рукав, заткнутый за пояс шинели:
— Вы, товарищ лейтенант, пессимизм не разводите. Я вот лично школу кончал в одна тысяча девятьсот тридцать восьмом. Постарше всех здесь и потому имею звание с т а р ш е г о сержанта. И тем не менее считаю, что бояться слова «лекция» не следует и вспомнить школьную премудрость не так уж безнадежно трудно!
Говорил он сочным, звонким, словно специально поставленным, голосом, и нельзя понять — всерьез или в шутку.
— …И считаю необходимым занять линию обороны в первом ряду парт… — он запнулся, не зная, то ли нашел слово, но закончил бодро: — Как и положено фронтовикам.
Поправил пилотку, и сбоку на черных, коротко стриженных волосах проступили круглые (совсем круглые — как монета!) пятна седины.
— Вот так, товарищ лейтенант. Выполняйте!
Моряк улыбнулся.
— Линию обороны займем, как положено… Я лишь насчет вооружения хотел доложить: старенькие трехлинейки у нас и даже охотничьи ружья. А нужны автоматы… Вот я о чем. Смекаешь, старший сержант?
Посмотрел на Казарина, потом на Егора.
— Командир расчета (вот как: Гена-то, оказывается, был командиром расчета!) смекалистей нас всех — обзавелся ординарцем… А у ординарца — полковой миномет образца 1944 года… Ему в бой вступать сподручней…
Это ведь про Егора моряк сказал… Про Егора — что у него полковой миномет… Он сразу оказался в середине внимания, все на него посмотрели. Совсем он не готов к такому… И радостно, что его заметили славные эти люди, и надо что-то ответить… Но что?..
Тут раздался звонок, и старший сержант бесстрашно направился к дверям, увлекая за собой остальных. Те, что на костылях и с палками, отстали; процессия растянулась по двору. Девушки, столпившиеся у входа, расступились и ждали, пока войдут фронтовики.
Моряк слегка обнял Егора, нагнулся, спросил, как зовут, и сам представился Николаем Михайловым — и тут же к делу:
— Ты в школе немецкий учил? Да? Порядок! Поможешь мне? Да? Ну, я живу! Только уговор: я первый попросил и мне в первую очередь помогай! Идет? — Поправил кисть правой руки, заложил за борт шинели. — Понимаешь, с немцами воевал, а язык забыл. Не пришлось как-то с ними поговорить… Больше из автомата да гранатами… Буквы, конечно, помню, прочитаю… Готический вот не понимаю. Ты можешь? Готический можешь? Ну, кореш, я с тобой дружу!
Так и вошли в сумрачный вестибюль, а потом в высокую дверь Большой аудитории, где ряды скамеек поднимались к потолку и пыльные окна перекрещены бумажными полосками, наклеенными в сорок первом…
Старший сержант быстрей всех сориентировался — поднялся на ступеньку первого ряда, бочком-бочком к исходной позиции. За ним и остальные. Вслед за Геной — Егор, а сзади — моряк.
Уселись на дубовую скамью, поерзали, проверяя гладкость, оглядели кафедру, стоявшую напротив, — и только тогда поверилось, что стали студентами.
Егор достал самодельную тетрадку, сшитую из оберточной бумаги. Михайлов — великолепный блокнот в сафьяне и перламутровую авторучку. Заметив Егорово убожество, стеснительно стал оправдываться: друзья фронтовики, узнав, что поступает в университет, раздобыли такое трофейное великолепие… Потом, положив блокнот на узкий пюпитр, тянувшийся перед скамьями, вставил самописку левой рукой в пальцы правой и косо вывел число в уголке страницы. Писать было совсем неудобно — локоть висел… Посмотрел на кончик пера, вздохнул…
Гена попросил Егора достать свою чернильницу и тетрадку… Да раздумал — на такой узкой дощечке писать зажав перо зубами просто невозможно, лучше уж не пробовать, не расстраиваться.
Беспомощность их больно видеть; на душе — смятенность и обида, что в такой радостный день у них огорчение; и словно сам виноват, что не могут они приобщиться к самому простому и для каждого вроде бы доступному — записывать на лекции…
Егор сжимается от знакомой этой боли, которая не ослабевает оттого, что знакома, опускает назад в потертую противогазную сумку Гены чернильницу-непроливайку и толстую ручку, изгрызенную на конце… И сразу же смятенность, боль и обида за новых своих друзей отливаются в решение: