Тени нашего прошлого. История семьи Милтон [litres][The Guest Book]

– В фильме, – продолжал Редж, – Гэри Купер заходит в салун, швыряет шляпу на стол, ударяет кулаком по стойке бара и кричит: Виски, на три пальца!

– Так-так. – Огден ухмыльнулся.

Редж улыбнулся, отразив еще не выпущенную стрелу.

– Но в Париже Гэри Купер заходит в салун, ударяет кулаком и просит: Une verre de Dubonnet, s’il vous plait[32].

На пристани повисла короткая пауза, затем все расхохотались.

– Видите? – Такая реакция воодушевила Лена. – Совсем скоро там будет ковбой, а французы не знают, как его переводить.

– Но речь же вовсе не об этом! – воскликнул Дикки, не обращая внимания на Лена. Он увидел Реджа в новом свете. Парень говорит по-французски.

Мосс смеялся вместе со всеми, но не отрывал взгляда от лица Реджа.

Приближается перелом, поворотный пункт, но еще не кульминация, не вершина песни, а поворот, когда ты понимаешь, что басовая партия была здесь всегда, незаметная, но вездесущая. Внезапно ты осознаешь, что неизменная, глубокая, настойчивая нота – это связка, что бас – это волна. И Мосс понял, что этой нотой был Редж. Он был основой. Постоянным ритмом. Когда Редж в центре, когда он рассказывает свои истории на пристани, понял Мосс, они все могут слушать, могут представлять себя хорошими людьми. Они могут верить в мечту о себе, в мечту о стране. Почему бы и нет? Они стоят здесь, все вместе. Дружеская атмосфера. Общий смех.

Но Мосс слышал другую мелодию. Глядя на них, Редж отвечал и спрашивал, присоединяя одну басовую ноту к другой, тревожную и предвещавшую бурю, несмотря на то, что эта нота поддерживала мелодию. Люди на пристани вели себя безупречно, перед ним и ради него, и ноты, которые исполнял Редж, демонстрировали фальшь этой дружбы, ее притворство. Наблюдая за ним, Мосс впервые понял, как все это должно выглядеть в глазах Реджа. Мосс видел белое. Редж черное. Мечта о себе – всего лишь мечта.

Редж был колоколом и трещиной в колоколе, постоянной нотой, которая звучала глубоко в мозгу, не умолкая.

Вот оно, понял Мосс. Медленный ритм расы – слышимый, неслышимый и снова слышимый. Всегда здесь, неумолкающий. Вот она, песня Мосса для Америки. Пульс у него участился; он знал, что прав. Редж – это основа. Мосс встал, слушая звучащие в голове ноты, понимая, как выразить в музыке то, что он видел здесь, на пристани. Это и есть ядро мелодии. Оно всегда было тут. Без него не может быть американской песни. Редж был басом. Редж был колоколом.

– Мосс?

– Мне нужно это записать, мама. – Он обращался к Китти, но смотрел на Реджа, лицо которого, обращенное к нему, расплывалось в кривой, заразительной улыбке.

– Ты колокол, приятель. Это точно.

– Размечтался. – Редж с улыбкой посмотрел на него. Мосс хмыкнул и отвернулся.

– Не пропадай, Мосс, – крикнула Китти ему вслед. – Папе скоро понадобится твоя помощь с ямами для костра.

– Конечно, – кивнул Мосс, не слушая ее, и поспешил к лодочному сараю. – Я быстро.

Его шаги удалились, а затем их заглушила трава на лужайке.