Зеркало Горгоны (СИ)

- Почему?

Матиас помолчал и затем произнес с грустной усмешкой:

- Потому что ты слишком точно меня изобразил.

Андреас вздрогнул.

- Вот как?

- Да. Я не подозревал, что ты настолько хорошо меня понял. И мне стало страшно, потому что я не привык к такому. Никто еще так глубоко в меня не проникал. Никто меня так хорошо не видел. Даже моя мать, которая видит меня вроде бы насквозь. Но на самом деле она видит себя. Свое отражение. А ты… ты проник туда, в мое зазеркалье.

- В зазеркалье Горгоны, - задумчиво произнес Андреас.

- Пойдем? - сказал Матиас, и его улыбка была неожиданно робкой, словно он был не уверен ответе Андреаса.

- Из твоего зазеркалья?

- Для начала на улицу, - рассмеялся Матиас.

Они вышли на Большую Никитскую, сверкавшую огнями витрин и афиш, и побрели в направлении Никитских ворот.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил Андреас, ощущая странную неловкость, как будто разговаривал с малознакомым человеком.

- Наконец-то догадался спросить, - с фирменным сарказмом Кронберга ответил Матиас. - Да нормально я себя чувствую. И больше повторять этот свой опыт не намерен. Оказалось, что это ничего не решает.

- Но почему ты вообще на это решился? Я даже не поверил, когда услышал. Это настолько на тебя не похоже… Ах, прости, наверное, неправильно спрашивать тебя об этом…

- Нет, почему, - спокойно отвечал Матиас. - Ты как раз можешь меня об этом спросить. Я ведь казался тебе непробиваемым, да? Закованным в броню, способным уничтожить кого угодно, правда? Так и было. Но… знаешь, ураган ломает как раз те деревья, которые кажутся крепкими. Выживают на вид слабые и гибкие. Они гнутся, но не ломаются.

- И что тебя сломало?

Матиас молчал. Они свернули в тихий, почти безлюдный переулок, ведущий к Арбатской площади.

- Не было какой-то одной причины. Я просто устал. Оказался в черной яме. И понял, что не могу больше жить, - тихо проговорил Матиас.

- Ты знаешь, у меня были те же самые ощущения, - вздрогнул Андреас. - С тех пор, как мы тогда расстались. Пустота. Мрак. Безысходность.

- Может быть, нам нельзя было расставаться, - глухо проговорил Матиас, опустив голову. – Может быть, это было ошибкой. Но я считал себя чудовищем. Я боялся, что ты не вынесешь меня настоящего. Не придуманного тобой Антона Вальковского. И не придуманного мною Матиаса Кронберга. А меня подлинного. Озлобленного. Нелюдимого. Неспособного дарить любовь. Пытающегося защититься от призраков. Мне было страшно при мысли, что ты бросишь меня. И что это меня убьет. И я хотел убедить себя, что я сильнее своей собственной любви. Но… оказалось, что именно это меня и убило. Точнее, едва не убило. Я отчаянно пытался изменить свою жизнь. Если не забыть о своем прошлом, то хотя бы отгородиться от него. Смотреть в будущее. Найти себя. Я прежде жил жаждой мести, но когда отомстил, то понял, что эта жажда меня иссушила. А удовлетворения месть так и не принесла. Я испортил жизнь очень многим. И тем, кто этого заслуживал, и тем, кто просто оказался на моем пути. Да, моя мать заслуживала мести. Но я ведь ее так и не сломал. Она как сорняк, который может расти где угодно. Что в роскошном саду, что в придорожной канаве. И она снова растет. Пусть и не цветет так пышно как раньше. А Том… да, знаю, он тоже заслуживал мести, хотя бы за то, что приказал искалечить тебя. Но я не знаю, заслужил ли он нынешнюю свою участь.

- И я не знаю, - тихо сказал Андреас.

- Скелтон… Этого мне не жаль. Но мои братья… Я всегда твердил себе, что мне до них нет дела, что они мне никто. Но это было ложью. Когда Джас трахнул меня тогда, в клубе, я был в шоке. В ужасе. Потому что это было то, чего не должно было быть. Да, я понимаю, что он не знал, кто я на самом деле. Что я был для него всего лишь агрессором, который явился разрушить его семью. Но все равно… У меня было гадкое ощущение. Ощущение собственной мерзости. Джас и Стив ведь не были ни в чем виноваты. И даже этот их глупый культ, в котором я был идолом… Это было даже трогательно. А я еле сдерживался, чтобы не крикнуть им: “Идиоты, кому вы поклоняетесь! Этого человека никогда не было! Я был совсем другим!” И было много еще людей, которым я жизнь испортил. Но, получается, я все время гнался за призраком. Призраком отмщения. Добился своего и оказался в пустоте. И во мраке. Господи, да чего я только не делал, чтобы себя оживить! Не поверишь, но я отказался от отцовских денег, которые после него остались. Пустил их на всякую благотворительность. Нет, не потому что я решил стать аскетом. Просто хотел, чтобы ничего из прошлого у меня не оставалось. Ничего и никого. Даже тебя. И я уехал, кочевал из страны в страну. Жил в Австралии, Непале, Южной Африке, Сомали. Работал в волонтерских организациях. Был барменом, даже санитаром в морге. Что, удивлен?

Андреас и впрямь смотрел на него с удивлением и даже недоверием. Представить себе лощеного Матиаса Кронберга, воплощавшего в себе успешность, самоуверенность и благополучие, санитаром в морге и впрямь было невозможно.

- А ведь это правда, - усмехнулся Матиас. - Знаешь, я готов был стать кем угодно, лишь бы скрыться от своего прошлого. И найти себя. Но… находил лишь пустоту. Да, регулярно занимался сексом с парнями. Разнузданным, диким сексом. Участвовал в оргиях. А то, наоборот, занимался медитацией. Все было бесполезно. Кругом была пустота. И прошлое. Прошлое, прошлое… Как ни странно, мне помогала жить литература. Точнее, мои способности к сочинительству. Я писал, пытался перенести на бумагу то, что меня уничтожало. Потому что все мои разрушительные амбиции никуда не делись. Где бы я ни был, волонтером в Сомали, санитаром в морге в Катманду - всюду я начинал интриговать, кем-то манипулировать, пытаться пролезть куда-то наверх… Я наблюдал за собой словно со стороны, и мне становилось страшно. Кронберг-разрушитель по-прежнему существовал. Это как робот, которого забыли выключить и который тупо продолжал выполнять программу уничтожения. А литература… Когда сочиняешь что-то, то получается, что на бумагу переносишь свои амбиции. Манипулируешь не живыми людьми, а своими героями. Создаешь для них ситуации, заставляя их выпутываться… или погибать. И даже находишь позитив в самых мрачных вещах. Я написал аж два романа. Один – о сумасшедшем баварском короле Людвиге, второй – о вымышленном любовнике Марии Стюарт. Один был психом, другой – редкостной сволочью. И оба они – я, - усмехнулся Матиас. – Да, это помогало. Но не спасало. Все равно, прошлое не уходило.