Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

— Что значит — пусть будет так? Это правда или нет?

— Должно быть, правда, ежели Матвей Иванович говорит…

Матвей вскинул голову, хотел что-то сказать… и промолчал. А потом, не обращая внимания на предостерегающий жест Левашова, шагнул вперед и протянул Артамону руку.

«Прощай, брат».

Матвея увели, а он остался.

— Вы изъясняетесь так: «В разговоре с Муравьевым Матвеем припоминал и даже смеялся над обществом, бывшим в Москве в семнадцатом году. Я сказал Муравьеву, что я с Москвы совершенно отошел от всего и ни с кем не знаюсь, потому что, кроме разговоров опасных, ничего не было…»

Левашев строго взглянул на него.

— Комитет требует от вас откровенного и положительного ответа: когда, где и кем именно вы были приняты в тайное общество, какое принимали участие в его действиях, с кем и в каких сношениях находились и в продолжение какого времени, как сами говорите, отставали от всего?

«Вот оно. Началось».

— Я был принят в общество в Москве, — чуть слышно заговорил Артамон.

— Почему сразу о том не объявили?

— Не потому, что думал спасти себя… Я не хотел погубить Никиту Муравьева, думая, что комитет, может быть, знает не всё…

— Комитет знает всё, — жестко произнес Левашов. — И чем меньше вы будете утаивать и лгать, тем будет лучше… не только для вас.

Вернувшись в камеру, Артамон забился в угол нар, лицом к стене… Он убеждал себя, что ему только чудились мерзкие усмешки, с которыми господа дознаватели выслушивали рассказ об его московском конфузе. Артамон попытался как можно спокойнее сказать, что из московского общества вышел по собственному желанию, но лицо и голос, вероятно, выдали его опытному взгляду Левашова. Тот немедля уличил Артамона в запирательстве и потребовал подробностей. Отговариваться и лгать стало невозможно…

Стыд, нимало не ослабевший за восемь лет, нахлынул с прежней силой. «Свинство, Никита, ей-богу свинство! До сих пор изволь из-за тебя краснеть…» Вдобавок и неожиданная встреча с Матвеем мучила воспоминанием — до слез. Артамон впервые после ареста свиделся здесь, в крепости, с кем-то из своих… и испугался. А вдруг его сведут с Сергеем? Что они скажут друг другу? Артамон вспомнил, как смотрел на него Матвей — бледный, страшный, — и у него потемнело в глазах.

— Полковник Артамон Муравьев утвердительно показывает, что во время бытности его в Москве, в 1817 году, была речь о покушении на жизнь покойного государя императора, и он вместе с вами вызвался на сие, говоря, что сие злодеяние можно совершить на бале в Грановитой палате. Отвечайте на сие со всей определительностью и искренностью. Действительно ли вы вместе с Артамоном Муравьевым вызывались на означенное покушение в Москве? Что было поводом сего покушения? Кто предложил оное? У кого происходило совещание о том и кто на оном присутствовал?

— Артамон Муравьев, действительно, говорил мне о том в семнадцатом году, но я вовсе не вызывался и не обещался участвовать, а почитал это за одни пустые слова…