Ангел мой, Вера [calibre 5.25.0]

До него слабо доносился Никитин голос — глухой, утомленный, как после долгой болезни. «Ты и в мыслях пришел напоминать мне о том?» Нет, это действительно говорил Никита, и не во сне или в бреду, а въяве, стоя рядом ним в зале Комендантского дома. Два измученных, едва державшихся на ногах человека не решались даже посмотреть друг на друга…

— Повода к сему никакого не было. Предложение сие сделал Артамон Муравьев… Он говорил это мне у себя на квартире — кроме меня, никого не было. Второй раз у Александра Муравьева при мне одном. Никто другой в том не участвовал…

— Мы вместе с капитаном Муравьевым вызывались на то, говоря, что покушение можно совершить на бале, но Александр Муравьев его отверг, говоря, что оно безрассудно и при начале общества невозможно, потому что ничего еще не готово. На что я сказал капитану Муравьеву, что прежде все говорили, а как пришло время решиться на дело — так и прочь, и только мы с ним отчаянные.

«Ведь это было, Никита! Было! Только это одно нас и объединяло тогда… Неужели ты забыл?»

И звучал, звучал монотонно и слабо голос Никиты справа:

— Я вовсе не вызывался на сие покушение и не обещал в нем участвовать. Спросите у Александра… Артамон Муравьев говорил мне об этом, но моего участия в том не было. Спросите у Александра… Артамон Муравьев точно был уполномочен к принятию новых сочленов, но общество, в коем он прежде состоял, рушилось, в новом же не имел участия он сам, и список принятых им членов был истреблен…

Тень Никиты на полу и на столе зыбилась, качалась… то ли прыгало пламя свечей, то ли кузена шатало. Артамон смущенно отвел взгляд… На него повеяло вдруг ледяным холодом, точно из подземелья.