Начало Руси. 750–1200

Так в зданиях, изображениях и словах, созданных руками архитекторов, художников и книжников, Ярослав сумел перенести в Киев дух Константинополя.

Но все-таки картина получилась не совсем константинопольская. В существенных деталях к ней примешивались местные особенности. Например, обосновывая величие земли русов под рукою Божией, Иларион сумел построить схему, все элементы которой он позаимствовал из Византии, но при этом избежал византиноцентристской имперской телеологии: идею о том, что Византийская империя как христианское продолжение Римской империи (в правление первого императора которой Бог стал человеком) возникла по Божественному предопределению как земное воплощение вселенской веры. Для византийцев история вела к триумфу Византии, для Илариона же русы занимали собственное место «въ всѣхъ языцѣх», отмеченных Благодатью, а не служили придатком империи «ромеев», как называли себя византийцы.[437]

Развивая идею величия, авторитета и законности правления Ярослава, его сотрудники создали сложный сплав, черпая материал из различных источников, как новых, так и старых, содержащий воспоминания не только о Константинополе, но и о Ветхом Завете, о хазарском правлении, о местных родственных узах. Владимира называли «подобниче Великааго Коньстантина», «новый Костянтинъ великого Рима», Давидом, наделенным царскими достоинствами («милостынею яко гривною и утварью златою красуяся»),[438] но Иларион, кроме того, величает его как «великааго кагана нашеа земли» и восхваляет его «славных» отца и деда (хотя они и были язычниками).[439] Величие Ярослава определялось при помощи столь же многочисленных ассоциаций: оно связывалось с Константинополем через фрески Св. Софии и весь ее архитектурный замысел, с Христом через портрет дарителя, с Владимиром — через родство и равный духовный подвиг. Если во Владимире Иларион видел Давида, то в Ярославе — Соломона. В надписи, нацарапанной на стене храма Св. Софии, Ярослав увековечен как «царь» — этим славянским словом, происшедшим от «цезарь», называли и ветхозаветных царей, и византийских императоров. В другой надписи он назван «каганом».[440] По имеющимся сведениям, Ярослав усиленно прививал культ своих убиенных братьев Бориса и Глеба, чья гибель в семейной распре стала мученичеством и уроком христианского смирения, чистоты и почтения к брату. Он мог без ущерба для себя подчеркивать, что его отец и двое братьев удостоены божественной милости, так как это свидетельствовало о величии всего его рода: может быть, в отдельных случаях при передаче власти и возникали неприятности, но в целом семья, три ближайших члена которой претендовали на святость, заслуживала особой чести. По византийским представлениям, родственные узы не являлись достаточным основанием для признания законности власти. Однако при небольших модификациях привозная вера могла не заменить собой, а укрепить местные политические традиции.