Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Понятие возрождения было важно для субъективности Афиногенова в условиях чисток, потому что оно позволяло ему признать свои прошлые грехи, одновременно давая гарантию, что в конечном счете он будет спасен. Поскольку возрождение предполагает существование прежнего грешного Я, Афиногенов мог отождествлять это Я с «разложившимся драматургом Афиногеновым», как называли его обвинители и как он воспринимал себя сам. Но по той же причине он мог отречься от этого Я в акте исповеди. Символически умерев, чтобы возродиться, он мог утверждать, что стал новым и чистым человеком, у которого не осталось ничего общего с прежним Афиногеновым. В своем дневнике он замечал, что газетные нападки на него обращены к «мертвому телу, которое по недоразумению еще называется моим именем»[457].

Но даже распрощавшись с прежним Я и возродившись как новая личность, Афиногенов продолжал сталкиваться с вопросами об обоснованности его претензий на самообновление. Критики отрицали предпосылку, на которой писатель основывал эти претензии, предположение, что он был разложившимся членом партии, заблуждавшимся большевиком, временно утратившим полноту партийного сознания, но теперь прочно вставшим на правильный путь. Как отмечалось в связи с его исключением из партии в «Литературной газете», «вся деятельность Афиногенова… показывает, что он только потому не может быть назван переродившимся, что всегда был глубоко чужим партии человеком». Как бы в ответ на этот сокрушительный приговор Афиногенов сделал в дневнике программное заявление: «Новый [человек] живет во мне — спокойный и мудрый, и с ним ничто не может совершиться, что бы могло потрясти его и сломить, этот новый — человек, слово которого люди еще услышат и поймут, что это слово есть слово большевика, несмотря ни на что». Учитывая исключение Афиногенова из коллектива, дневник оставался практически единственным местом, в котором мог возвысить и испытать свой голос этот большевик[458].