Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Однако было бы ошибочно сводить афиногеновский дневник 1937 года исключительно к повествованию о перевоспитании себя в большевистском духе. Наоборот, в дневнике звучат разные голоса. В нем изображается отверженный коллективом индивид, отчаянно пытающийся осмыслить свое личное существование в контексте происходящих вокруг политических процессов. Надежды мгновенно сменяются сомнениями, ожидание — разочарованием и апатией. Всего лишь через несколько дней после исповеди и самообновления Афиногенов писал о себе в дневнике совсем по-иному, утверждая, что он невиновен, и высказывая подозрение, что его осуждение было частью «дьявольского» фашистского заговора, который ставит себе целью «истребить талантливых советских художников». Ясность ума, которой он, как казалось, достиг в течение дня, сменялась моментами отчаяния в сумеречные часы: «Наступает вечер, и новый приступ тоски и боли… За что? За что? <…> Вот Бела Иллеш отравился — я все-таки покрепче, но вот-вот и мне не хватит сил, вот-вот и я закричу не своим голосом о чем-нибудь совершенно диком. Где же люди? Где голос помощи и одобрения? Где спасение и жизнь?»[459]

Аналогичные колебания были характерны и для реакции Афиногенова на официальное решение о его исключении из партии, последовавшее 20 мая 1937 года. В записи за этот день описано собрание партийной ячейки Союза писателей, на котором ее секретарь Александр Фадеев «с каменным лицом обзывал [Афиногенова] пошляком и мещанином, переродившимся буржуазным человеком и никудышным художником». Затем все члены ячейки открытым голосованием исключили его из партии. Когда собрание перешло к следующему пункту повестки дня, Афиногенов встал и в «мертвой тишине» вышел из зала. Как только он оказался за дверями, к нему вернулось «успокоение и почти радость», потому что он знал, что «ни в чем не виновен». Но к концу дня, когда «утешить и ободрить» к нему домой пришел Илья Сельвинский, настроение Афиногенова изменилось: «[Мы] говорили о всей жизни человека, в которой не может не быть ошибок. И тогда, когда отвечаешь за ошибки, вдруг забывают обо всем хорошем, что тот же самый человек в своей жизни мог сделать и, наверное, сделал. Как Гретхен всю жизнь жила непорочной и чистой, безгрешной и доброй. Но стоило ей один — только один раз согрешить с Фаустом, как даже перед небом пошло в ад все ее прежнее благочестие и хорошесть»[460].