Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Собравшиеся драматурги пренебрегли его просьбой. Некоторые из них согласились с тем, что признание Афиногенова было искренним, в отличие от самозащиты Киршона, которая, с их точки зрения, напоминала «ловкую адвокатскую речь». Но самой этой искренностью Афиногенов как раз показал им, насколько он далек от партийного духа. Как заметил один из выступавших, это «непонимание настоящей роли партии» было «одним из важнейших грехов его драматургии последних лет». В ходе четырехдневного собрания более тридцати писателей выступили против «троцкистских агентов, авербаховских бандитов» Киршона и Афиногенова. Объединение выступило с предложением обсудить вопрос об их выведении из состава правления Союза писателей[452].

В мае 1937 года Афиногенов и Киршон были исключены из партии. Киршона в августе 1937 года арестовали, а в июне 1938 года расстреляли. Афиногенов пока оставался на свободе. Выселенный НКВД из московской квартиры, он перебрался на дачу в писательском поселке Переделкино, где жил вместе с женой, новорожденной дочерью и домработницей почти в полной изоляции. Телефон молчал целыми днями, и Афиногенов с горечью замечал, что его бывшие друзья оказались трусливыми, как зайцы. Сидя на веранде, он наблюдал, как соседи по писательскому поселку, проходя мимо его дачи, нарочито отворачивались и не желали даже сухо поздороваться с ним. Основной связью Афиногенова с внешним миром было радио: «Голоса далеких миров, оркестры и смех, речи и оперы, все слушал он, приобщаясь этим к миру, выключенному для него». Казалось, этот мир дожидался его уничтожения. Однажды в пригородном поезде Афиногенов услышал, как два офицера в разговоре между собой выражали удовлетворение тем, что с «японским шпионом Авербахом» наконец покончено, а «пособник Авербаха Афиногенов» ожидает суда в тюрьме[453].

Дожидаясь решения своей судьбы и наблюдая волны арестов коммунистической элиты как в Москве, так и совсем рядом, в Переделкине, Афиногенов использовал дневник, чтобы разобраться с вопросами о том, почему он стал целью кампании террора и чем была обусловлена политика чисток в целом. Его личные записи почти полностью повторяли публичную самокритику на собрании драматургов. Через два дня после этого собрания Афиногенов занес в дневник еще одно подробное признание, расширявшее его публичный рассказ о себе. В качестве шага к самоочищению он вновь сознавался в своих грехах: «Дни великого очищения! Чем злее и страшнее слова по моему адресу, тем больший подъем духа. Совсем не страшные слова, совсем не злые люди, они говорят правильно со своих точек зрения, я же сам произнес для себя гораздо более жестокий приговор, и потому приговоры людей уже не пугают меня теперь». Афиногенов получал своеобразное удовольствие от каждого обвинения в свой адрес, потому что чем суровее его критиковали, тем больше становилось у него возможностей осознать и осудить свои прегрешения, тем больше он внутренне очищался[454].