Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Афиногенов, похоже, предполагал, что в нем живут два разных человека, которые противоположным образом оценивают политическую обстановку и поэтому принимают противоположные меры к самореализации. Один из этих людей жил в постоянном страхе ареста и мечтал об уединенном существовании, которое защитит его от развращающей общественной среды. Другой отрицал вероятность ареста и даже «нечистоту» общественного устройства, призывая к интеграции в советскую систему. Было бы соблазнительно рассматривать эти расходящиеся представления об автономии личности и необходимости включения в общество как выражение конфликта между частным и общественным Я Афиногенова и утверждать, что в приватном пространстве писатель жаждал личной независимости и свободы, а на публике демонстрировал образ, соответствующий официальным советским нормам. То, что обе эти противоположные идентичности обыгрывались в личном дневнике Афиногенова, можно было бы интерпретировать как свидетельство того, насколько сильно собственный официальный образ воздействовал на его самоопределение и как трудно ему было сохранить личное чувство собственного Я, отличающееся от социальной идентичности, предписанной режимом[468]. Однако такое истолкование, подчеркивающее расхождение между официальным и частным самоопределениями и исходящее из убеждения о первичности частной сферы, игнорирует связь между расходящимися оценками Афиногеновым собственного Я. Если мы перестанем рассматривать отдельные дневниковые записи изолированно и взглянем на них как на элементы более общей повествовательной структуры, то дневник предстанет перед нами как форма духовной литературы, воспроизводящая опыт обращения. Афиногенов описывал это обращение по-разному: как возвращение к жизни, как возрождение, как переход на более высокий уровень сознательности и чистоты. Дневник служил инструментом, способствовавшим личному спасению его автора.

Опыт обращения для коммуниста был основополагающим опытом. Коммунисты не могли обоснованно претендовать на членство в партии, не доказав того, что они испытали чувство обращения. При всех своих различиях автобиографии коммунистов раннего советcкого периода, чье написание было обязательно для вступления в партию, обращались к опыту обращения, разделяя жизнь кандидатов на два этапа: начальный, ознаменованный отсталостью, пассивностью и несознательностью, и зрелый, активный и сознательный, наступивший под влиянием коммунистического учения. Именно благодаря пониманию исторической роли партии и обусловленному этим пониманием обращению коммунист приобретал авангардную позицию первопроходца, ведущего за собой прогрессивное человечество[469].

Афиногенов осознавал, что обращение нельзя свести только к единичному опыту возрождения, вроде испытанного им после выступления с самокритикой на собрании московских драматургов. Как и у верующего христианина, его обращение было длительным процессом, его необходимо было повторять и подтверждать в течение всей жизни. Первоначальное прозрение и поворот к свету, сколь бы драматичны они ни были, являлись лишь прелюдией к продолжительной духовной работе. Как написала исследовательница христианского обращения, после «первоначального резкого пробуждения» обращенный должен «постоянно проявлять бдительность к признакам спасительной милости и новых искушений, всегда подвергая сомнению подлинность первой и опасаясь ложной безопасности… Уверенность, как и радость, горе или усталость, чревата множеством собственных опасностей, таких как гордыня, отчаяние или самодовольство. Таким образом, каждое достижение может привести к следующему циклу ощущения вины и самопроверки»[470].