Всадники в грозу. Моя жизнь с Джимом Моррисоном и The Doors

В это же самое время, осенью 83-го, популярность группы продолжала возрастать, а запасов неизданного материала, как ты знаешь, у нас не густо. Так что мы кинулись переслушивать наши старые концертные записи, на предмет, есть ли там что-то толковое. При том, скажу тебе, я рад, что в былые времена мы не практиковали тему просто включать магнитофон и писать все подряд. Избавляет от кучи мусора, что издается post-mortem.

Ротшильд горел желанием поучаствовать в работе над изданием нового диска Doors, ставшего нашим вторым зальным альбомом, «Alive She Cried» (Живой, Она Кричала), и позвонил мне по этому поводу. Он начал с извинений за свои комментарии по поводу поэтического альбома, и, как ты помнишь, он из тех парней, на которых нельзя долго сердиться, так что мы взяли его в проект.

Мы не повторили ни одной песни из первого живого альбома, и включили “Gloria” с саундчека в Aquarius Theater. Слушается роскошно. Мясо, настоящее сырое мясо.

Теперь у меня было кое что сказать ребятам-кассирам в супермаркете, которые узнали меня и без конца переспрашивали, не собираемся ли мы издать что-нибудь новенькое. Или старенькое. Издайте хоть что-нибудь, неважно что конкретно. Им было по три-четыре года, когда мы бушевали. Что бы это значило? Намедни гулял по Вествуду и нос к носу столкнулся с тринадцатилетним пацаном в футболке Doors. Я был не в настрое для автографов и постарался не встретиться с ним глазами. Он меня не узнал. Обратная сторона широкой известности, прикинь. Мальчишка, небось, и подумать не мог, что видит то же самое лицо, что и у него на футболке — глядя на меня с шестилетней дочкой на буксире. И это я-то, я, который раньше вечно фыркал при виде родителей, сюсюкающих с детками! Отсутствие на портрете усов с бакенбардами, тоже наверное сыграло свою роль. Когда моя дочь впервые услыхала запись Doors, громыхавшую по дому, она попросила выключить «это». Я стал допытываться, почему, и она ответила, что «у этого дяди такой голос, что мне страшно». Что ей послышалось? Отзвуки тьмы в твоих трубных руладах? Ноты судьбы?

Как типичному дитя-цветов, мне тоже становилось не по себе от твоей агрессии. Может, я из тех чувствительным мужичков о которых возвестил поэт Роберт Блай? Типаж, что расплодился в шестидесятых, с гипертрофированно-женственным сознанием и стремлением к новым ценностям, которые он не смог отстоять за нехваткой позитивной мужской энергии? Я думаю, семидесятые были результатом этого. В начале восьмидесятых мы увидели, что агрессивность вновь входит в моду, и возрождение Doors началось. Мы были новой волной и панками, опередив свое время. Оно пришло, и новые музыканты понаделали групп и подкормили великого бога коммерции. И что от них осталось? Неподдельно-искренние и подлинно-революционные панк-бэнды скатились в нарциссизм, выцвели и вымирают, как и ты умер, восприняв темную мужскую энергию Диониса, греческого бога вина, слишком буквально. Позитивной стороной твоей темной натуры было стремление искоренять брехню.

Лишь теперь, при виде происходящего вокруг, до меня дошло, что ты знал, что для человека Запада весь этот вечный поиск лучшей работы, лучшего дома и лучшей тачки есть лишь заменитель истинной цели его поиска: чего-то сакрального, священного. Вот почему тебя нисколько не интересовал материальный успех. Ты так же знал, что церковь умерла, что все эти символы и ритуалы больше ничего для нас не значат — и отсюда твой вызов лживым и верующим лишь в наличку священникам и затурканным одиноким «грешникам» в “PETITIONING THE LORD WITH PRAYER” (прошении к Богу с молитвой).